В последнее время дочка всё пристаёт ко мне с чем-то, что нашла у нас в подвале, и постоянно называет это «своим новым лысым питомцем». Воображение у неё всегда было живое и яркое, и эту тварь она часто описывала так, будто это маленькая безволосая крыса с шестью лапами и коротким хвостом, так что какое-то время я сознательно решил вежливо поддакивать её игривым выдумкам — что-то вроде: «Да? Как интересно» или «Не забывай хорошо о нём заботиться». Обычно она отвечала с чувством и убегала в соседнюю комнату играть во что ей там нужно. Но её поведение начинало настораживать, стоило ей надолго уехать из дома.
Лучший пример, какой сходу вспоминается, — когда мать забрала её на две недели. На четвёртый день она названивала мне без конца, и, когда я взял трубку, эта женщина принялась орать так, будто её загнал в угол дикий зверь.
— Ты должен забрать её немедленно!
Я отчётливо помню, что голос у неё был такой же ледяной, как когда она узнала, что у нас будет дочь. В ответ я принял разумное решение — сбавить накал.
— С чего вдруг? Не так уж это и тяжело — присмотреть за ребёнком.
— Не морочь мне сейчас голову; она в истерике, и ты нужен мне здесь, помочь с ней!
Ехать к ней мне, понятно, не хотелось — дочь обычно была неприхотливой и даже плюшевого мишку разодрать не могла, — но, открыв её дверь, я чуть не упал от потрясения.
В доме был полный разгром: битое стекло, растерзанные мягкие игрушки и куклы, и всё — на один манер: полностью изувечено и перекручено в жуткие, неестественные формы. Некоторые окна были в трещинах, двери в щербинах, будто что-то отчаянно рвалось наружу. Немного поискав, я нашёл мать дочери на террасе; она показала на гостевую комнату, где дочь сидела на кровати, свернувшись в комок, среди раскиданных подушек и простыней.
— Что за чёрт тут творится?
— …
Ни слова в ответ; будто даже она сама не могла поверить, что это по-настоящему. В конце концов я взял дочь за руку и повёл к машине, даже не удостоив её мать взглядом. Я завёл двигатель и глянул в зеркало заднего вида, ожидая увидеть её обычное весёлое лицо; вместо этого у неё будто не было сил даже поднять голову.
Дорога домой в тот день была гнетущей, но мне всё равно надо было повести себя как взрослый и дать ей понять, что так поступать нельзя, — и всё же духу отчитать её, как обычно, не хватило.
— Зачем… зачем ты это сделала?
— …
— Это из-за чего-то, что мы сделали? Мы просто мало уделяем тебе внимания?
— …нет…
— Тогда зачем ты так делаешь, зная, как тяжело я работаю?
— …прости…
— Не говори так… ты не имеешь права так говорить… потому что я уже дошёл до того, что вообще не знаю, что делать. Я работаю каждую секунду своей жизни, всё делаю сам, но в итоге я хочу знать.
После этого она долго молчала, ни звука не издала, пока мы не заехали на парковку нашего жилого комплекса, где она наконец сказала — ровно настолько тихо, чтобы разобрать:
— Я чувствовала своего питомца… ему было одиноко.
Я даже не стал ничего у неё выпытывать, сказал только, что сейчас не время для её буйного воображения, — но на тот момент я готов был ухватиться за что угодно, лишь бы выбраться из этой неловкой ситуации.
Каждую ночь после этого всё нарастало, случаев становилось всё больше, а я поначалу, к сожалению, был к ним слеп — думал, что это у меня в голове, — пока они не оказались прямо передо мной. В первую же ночь, когда я вернулся домой с ночной смены, я заметил, что всё наше мясо исчезло: не пощадили ни говядину, ни баранину, ни курицу, ни даже рыбу. И это при том, что накануне вечером я ходил за продуктами. Но тогда я был слишком вымотан, чтобы вообще заморачиваться или тревожиться о том, чем занимается дочь, пока я на работе, так что я просто заглянул к ней в комнату — она крепко спала, безмятежная, как обычно, — и лёг спать.
Следующей ночью я вернулся домой и попытался уснуть, но меня раз за разом будили удары в пол подо мной — с перебоями, но с какой-то беспорядочной размеренностью. Я решил, что это сосед снизу, так что вяло и кое-как натянул первую попавшуюся одежду, спустился и нетерпеливо постучал в дверь. Когда открыл вялый, растрёпанный, помятый мужик, я сразу на него набросился.
— Слушай, мужик, тебе придётся сделать потише.
— Ты вообще о чём…
Вид у мужика был совершенно ошарашенный, и это только сильнее меня завело, так что я на него огрызнулся, и мы слегка повздорили. К концу разговора мне пришлось уйти, а он сунул мне под нос экран телефона. Когда я наконец добрался до кровати и попытался отдохнуть, стук стал только яростнее и громче, а я безнадёжно зажимал уши всеми подушками, что были под рукой.
На другой день я проснулся куда раньше обычного и поэтому застал, как дочь собирается на день, — вот только она никуда не ушла. Она просто сидела на ковре и писала письма, все — «моему бездомному псу». Я решил, что в школу она не пошла, потому что был выходной или что-то в этом роде, и она просто убивала время, но, проходя мимо к холодильнику за напитком, я увидел, что в этих письмах. Каждое было написано как переписка или непринуждённый разговор с лучшим другом, а под написанным были странные зеленоватые слизистые пятна, на которые я не обратил особого внимания; дети обожают возиться со слаймом, вот я и решил, что дело в этом. Так я думал, пока в тот же день она не убежала к себе в комнату и не вернулась чуть позже — уже без всех этих листков.
В последующие дни я всегда просыпался в одно и то же неудобное время и вынужден был сидеть с дочерью, пока она повторяла один и тот же цикл, — пока однажды ночью, перед самой моей ночной сменой, я наконец не вмешался и не встал у неё на пути, прежде чем она успела зайти к себе в комнату.
— Слушай, солнышко, я заметил, что ты в последнее время не ходишь в школу. У вас выходные? Каникулы?
Она застенчиво кивает. В ответ я вздыхаю и смотрю на телефон на обеденном столе.
— То есть, если я сейчас позвоню твоей маме и спрошу про твоё расписание, она не скажет иначе?
Она замерла и стиснула свои листки крепче, глядя на меня в полном смятении. Наконец она пропищала:
— Я не могла ходить в школу, потому что мне надо заботиться о питомце в подвале.
Во-первых, подвала у нас нет; мы живём в многоэтажном жилом комплексе. Как это вообще физически возможно? Не говоря ни слова, я ворвался к ней в комнату и увидел коричневую, обшарпанную дубовую дверь, стоящую в стене напротив её кровати. Быть настоящей она никак не могла; она была совершенно не к месту. Она была даже архитектурно невозможна. Я медленно обернулся и посмотрел на дочь, и на лице у меня был тихий ужас.
— Так вот почему ты прогуливаешь школу — чтобы уйти к себе в комнату и играть в понарошку?
Она посмотрела на меня совершенно ошарашенно, перевела взгляд мне за спину и обратно на моё лицо.
— Пап, ты о чём — она же вот, прямо тут.
— Сейчас не время для игр, милая.
— Но мой питомец в подвале, ты просто посмотри…
— У НАС НЕТ ПОДВАЛА! У ТЕБЯ НЕТ ПИТОМЦА! Господи, я стараюсь дать тебе лучшую жизнь, какую могу, а ты просто плюёшь мне в лицо своими ВЫДУМ…
В одно мгновение дверь с грохотом распахнулась, я резко обернулся и упал назад. Ладони были холодными от пота, ноги инстинктивно затряслись. Медленный чавкающий и грохочущий звук — старые дубовые ступени за обшарпанной тёмной дверью заскрипели с такой силой, будто вот-вот переломятся пополам. Из тени оно так и не вышло; вместо этого оно переползало в следующую тень, едва кончалась одна. Когда оно миновало порог двери, я мельком разглядел, что это. Его раздутая, гниющая плоть отслаивалась, а из ран сочилась зелёная протухшая жидкость. Тело было составлено из разных животных, ни одного из которых я не смог опознать. Голос тоже был не опознать: он звучал так, будто исходил из нескольких не связанных между собой тварей; оно было невозможно больше, чем дочь описывала вначале.
Первым делом я инстинктивно задвинул дочь себе за спину и выставил вперёд руку.
— Не трогай мою дочь! — сумел выговорить я, а вытянутая рука дико тряслась, но это, похоже, сработало: тварь остановилась. Однако медленно и с трудом она выпустила щупальце, составленное из нескольких разных пальцев, обвила им мою руку и заговорила на булькающем, ломаном языке:
— …Когда… ты в последний… раз — ходил… за продуктами…
Вопрос меня совершенно ошеломил, и, прежде чем я успел ответить, она вложила в щупальце нечеловеческую силу и сломала мне руку, как прутик. Я сумел вырваться из хватки твари, издал леденящий кровь вопль, схватил дочь здоровой рукой — она всё это время молчала — и выбежал из квартиры, вниз по лестнице, на парковку комплекса, где наконец опустил дочь на бордюр. Прежде чем я успел сказать ей хоть слово ободрения или хотя бы закричать, зовя полицию — телефон я оставил в квартире, — эта штука спрыгнула прямо перед дочерью и уставилась на меня.
Я снова падаю назад, в ужасе, и смотрю мимо твари на дочь, а она просто глядит на меня без всякого выражения.
— Милая, мне нужно, чтобы ты отошла от чудовища и медленно подошла ко мне, пожалуйста…
Она не двинулась, а тварь выпустила щупальце и мягко, покровительственно взяла её за руку.
Мои переговоры с ней скоро превратились в отчаянные мольбы подойти ко мне, а эта штука просто смотрела на меня, и на её морде не было и намёка на раскаяние за то, что она со мной сделала. Наконец я делаю шаг назад к лестнице, и тварь, кажется, с любопытством идёт следом, а дочь только поворачивается ко мне с неузнаваемым лицом и говорит:
— Пожалуйста, пап, хватит… Ты мог просто попробовать мне поверить.
Она уходит, а тварь идёт за ней, как верный пёс, оставляя меня на парковке — с раздробленной рукой, в полном раздрае, кричащим, чтобы она вернулась.
— Я верю! Я сделаю что угодно! Прошу! Я хороший отец!
Сейчас я укрылся в приюте в центре города, и единственный мой ресурс — рабочий ноутбук, который я успел прихватить. Я спрашиваю: что мне делать? Мне нужно вернуть семью. Она не может жить с этой тварью; никто не понимает, что я натворил, — ни бывшая, ни дочь, — и я потерял её этой твари.
Мне нужно вернуть её.
Автор: Left-Milk-2027
Источник: The stray dog under my apartment is growing too fast.