Мне надо печатать быстро, пока он не вспомнил, что до моего телефона ещё не добрался. Кухню забивает солёный запах консервированной курицы, а в коридоре я слышу, как он подпевает Фрэнку Синатре под потрескивающее радио. Их голоса сливаются, и по спине у меня ползут пауки. «In olden days a glimpse of stocking was looked on as something shocking. Now heaven knows, anything goes».
Он был моим мужем, а теперь он просто он. Хозяин дома. Я чувствую дыхание на шее, призрачный запах «Шанель № 5» висит у меня за спиной облаком. Жемчуг на шее затягивается туже.
Это моё предупреждение. Если найдёте у себя на пороге поваренную книгу, не открывайте её. Сожгите.
Началось всё в пятницу. Был чудесный осенний день. Платан у нас перед домом как раз стал огненно-красным и оранжевым, а газон укрыло хрустящими листьями. Ральф ушёл с работы пораньше и купил бутылку вина и чизкейк, чтобы мы их распили и съели вдвоём. Пятница у нас была киновечером. Мы были женаты уже шесть лет, и жизнь часто разводила нас в разные стороны. Я шиномонтажница, одна из немногих женщин у нас в мастерской. Почти всё свободное время я чиню чужие машины по цене запчастей. Даже при том, что в машинах (особенно выпущенных до 2010-х) я более-менее разбираюсь, это много роликов на ютубе. Много проб и ошибок. Много походов на свалку. И много смазки.
А ещё есть Ральф. Окончил финансовый и глубоко об этом жалеет, вырос в семье полицейских и порхает по жизни. Живопись, скульптура, подкасты, кино — он перепробовал всё. Он запирался в кабинете на несколько недель, а потом пропускал через шредер все бумаги или удалял файлы того, что сделал. Ну что ж. Говорят, противоположности притягиваются.
Но пятница всегда была киновечером. Часто мы бросали ужин ради попкорна и торта. Но в эту пятницу я чуть не споткнулась о что-то на крыльце. Посылка в коричневой бумаге, перевязанная бечёвкой. Ни адреса, ни каракулей. Я поднесла посылку к уху и потрясла. Я почти ожидала, что это какая-нибудь брошенная старая электроника, вроде сломанного кассетника или геймбоя; такие иногда оказывались у нас на крыльце, и тогда я все свободные часы проводила на узкоспециальных форумах, выясняя, как их починить.
Не гремит.
Ральф пожал плечами и широко, по-мальчишески улыбнулся.
— Может, мы людям нравимся. Может, это просто подарок.
— Для Рождества рановато.
Он погладил меня по плечу.
— Ты починила кучу машин. Может, кто-то тебе благодарен.
Я решила, что звучит разумно. Я сорвала бумагу и рассмеялась, увидев, что там. Это была поваренная книга на пружине, с улыбающейся женщиной на обложке. Её нарисовали несколькими простыми линиями, выделив воротник платья и толстую нитку жемчуга, туго обвитую вокруг шеи. Ярко-красные губы выделялись на фоне с узором «пейсли». Название: «Поваренная книга счастливой хозяйки».
Ральф посмотрел на книгу, потом на меня и рассмеялся. Я тоже рассмеялась. Я открыла первую страницу, сделала голос повыше и заговорила с каким-то акцентом, у которого нет названия, из тех, где «да-а-арлинг!» и «просто изумительно!».
— Война выиграна, а значит, мы, девочки, ушли с заводов и вернулись домой. Мужчины голодны как никогда, и я боюсь, что на кухне мы растеряли сноровку. Я подготовила тридцать пять рецептов, которые обожают мои дети и от которых не может оторваться мой муж!
Ральф запрокинул голову, его зелёные глаза искрились. Теперь это не даёт мне покоя.
— Я бы ни на что тебя не променял. Даже с твоей ужасной стряпнёй.
Я бы ни на что тебя не променял…
Я стукнула его кулаком в плечо, может, чуть сильнее, чем стоило.
— Я бы смогла готовить, если бы постаралась.
— Ну да, конечно. А я смог бы переставить колёса.
— Что ж, посмотрим.
Я пролистала книгу. Страницы были на удивление хрусткими и белыми для книги, которая, если верить странице с выходными данными, вышла в 1952 году. Я нашла рецепт «валлийского кролика», хлеба с сырным соусом. Ничего особенно сложного. И никакого варёного кролика.
— Чёрт, поехали в магазин. Это я осилю.
— Уверена?
— Конечно!
В тот вечер я приготовила «кролика», и получилось вкусно. На удивление вкусно, учитывая, что я считала, будто вообще не умею готовить, но, наверное, готовить может любой, если потрудится следовать рецепту. Мы съели торт, выпили вино и пошли в спальню. Ночь была хорошая, но я всё просыпалась, потому что мне казалось, что в коридоре стучат каблуки. В спальне пахло старыми духами, бабушкиными духами, «Шанель № 5». Любой, кто хоть раз нюхал «Шанель № 5», скажет вам, что запах у них густой, это духи совсем из другой эпохи.
Я подумала, что, может, сунула флакон в какой-нибудь ящик и он треснул, но нет. Я не держала ни одного флакона духов, уже много лет.
Ральф проснулся, держась за голову. Щёки у него были красные, и он смущённо поднял на меня глаза.
— Тебе не кажется, что треники — это как-то слишком по-домашнему?
— Прости, что?
— Разве тебе не следует носить… ладно, неважно. — Он выдавил улыбку, но глаза оставались пустыми. — Мне как-то странно. Мне снились… очень странные сны.
— Какие сны? — Женский смех? Запах старинных духов?
— Никакие. Голова болит. Пойду обратно спать.
Почти весь день я провела под братовым «Лэнд Крузером» 1994 года. Отличная машина, разваливается на части. Я уже заменила две двери и теперь меняла переднюю ось. Когда солнце наконец село, а мозги и мышцы превратились в кашу, я застала Ральфа в двухместном креслице, он смотрел в окно. В руке у него был мартини. Я и не знала, что у нас есть оливки и крошечные шпажки, не говоря уж о бокалах для мартини. Лицо у него прорезали хмурые морщины.
— Ты выглядишь ужасно.
Я фыркнула, но он не смеялся.
— Тебе нужна новая одежда, — добавил он. А потом: — Что на ужин?
— Не знаю. Думала, закажем пиццу или что-нибудь такое.
Он медленно поднялся с кресла, из-под закатанных рукавов виднелись мускулистые руки. Ральф никогда не был из тех, кто внушает страх, но он на несколько дюймов выше меня. Голос у него оказался гораздо ниже, чем я помнила.
— Это недопустимо.
— Что? — Я несколько раз моргнула. Наверное, давала ему время взять слова обратно. — Что ты сказал?
Он протянул мне «Поваренную книгу счастливой хозяйки». Вид у него был раздражённый, как у начальника, который в сотый раз объясняет одно и то же стажёру, а тот никак не возьмёт в толк.
— Это недопустимо. Ты должна готовить ужин. Это твоя работа.
Я склонила голову набок. Может, он увлёкся перформансом? Мне это не нравилось. Я пролистала книгу, пробегая глазами страницу за страницей о том, что долг женщины — подать ужин на стол ровно в пять. Я стиснула зубы и наткнулась на рецепт запеканки с тунцом. Яичная лапша, майонез, лук, консервированный тунец. Отлично.
— Ладно. Сиди тут, на хрен. Я сейчас.
Я раздавила две целые луковицы, раскрошила пачку спагетти и вывалила пять банок тунца в стеклянную форму. Я выставила духовку на пятьсот градусов и вытащила форму, только когда сработала пожарная сигнализация и кухню затянуло серым дымом. Я шлёпнула ком этого месива на бумажную тарелку и щедро засыпала перцем.
— Ужин подан! — крикнула я.
И, хотите верьте, хотите нет, он это съел. Но в глазах у него что-то было. Какой-то блеск, которого я раньше никогда не видела, пока его зубы хрустели сырыми спагетти.
— Ты не следовала рецепту Эдит, — сказал он, доев. И ушёл. Спина прямая, взгляд где-то далеко, поваренная книга под мышкой.
Я стояла, оцепенев, а кухня воняла горелой рыбой. Я решила переночевать у брата. Я просто не могла здесь оставаться, никак не могла понять, что творится у Ральфа в голове. Это должен был быть перформанс или какая-то странная попытка меня оттолкнуть. Но зачем?
В гостевой комнате у брата стояла крошечная односпальная кровать и куча мягких игрушек его двоих детей. Я прижала к груди жирафа с оранжевой гривой из пряжи. Стоило мне закрыть глаза, как я услышала стук каблуков и нежный женский смех. Я попыталась проснуться, но руки не двигались, а что-то холодное всё туже и туже обвивалось вокруг шеи. Я проснулась, скрючив пальцы когтями на собственном лице. Большой палец был измазан чем-то красным, слишком ярким и густым для крови.
Помада.
Жираф лежал в ногах кровати, вся набивка из него была вытряхнута.
Когда я приехала домой, воздух так густо пах «Шанель № 5», что я едва могла дышать. Нашего плоского телевизора не было, вместо него перед тумбой стояло громоздкое деревянное радио. Я ворвалась в спальню и увидела, что шкаф открыт. Вся моя одежда исчезла. Мои комбинезоны, рабочие рубашки, удобные джинсы — всё заменили платья в горошек и с узорами. А Ральф сидел за обеденным столом, держась за голову. Перед ним лежала раскрытая поваренная книга.
Я снова услышала стук каблуков и её смех. Я кинулась к поваренной книге, к той самой штуке, с которой начался весь этот кошмар, и выхватила её у Ральфа. Он нечеловечески взвыл и выбросился из кресла. Его рука схватила меня за плечо и оторвала рукав по шву.
У меня сжалось сердце. Это был не Ральф. Это был не тот человек, с которым я прожила шесть лет. Это было что-то другое.
Я бросилась на кухню, вырвала страницы из поваренной книги и затолкала их в измельчитель в раковине. Он схватил меня за плечи и оттащил, каблуки мои заскрежетали по плитке. Он крутанул меня, почти романтично, и усадил на столешницу. Глаза у него сияли, губы были у самого моего уха.
— Что бы ты ни сказала копам, они тебе не поверят. — Он что-то промурлыкал, стиснув мою руку. — Достань книгу из измельчителя и делай свою работу.
Я втянула воздух, что-то холодное сдавило мне горло. Я поднесла пальцы к шее и почувствовала холодное прикосновение жемчуга. Я попыталась сорвать его, но маленькие круглые бусины глубоко впились в кожу. Чем сильнее я тянула, тем туже они сжимались.
— Хорошо. Я… я сделаю запеканку.
— И на этот раз сделай как следует.
— Хорошо. И налью тебе виски.
Он кивнул и заметно выдохнул. Я налила ему двойную порцию в маленький стакан и смотрела, как он скрывается в гостиной.
Вот где я сейчас. Его голос подпевает радио. И она. То, что пришло к нам в дом вместе с поваренной книгой, то, что вцепилось холодными пальцами в ожерелье у меня на шее. Я вытаскиваю из измельчителя смятую страницу и аккуратно отмеряю ингредиенты. Две банки консервированной курицы. Стакан нарезанного сельдерея. Стакан молока. Пакет замороженного горошка. Банка куриного крем-супа.
В своём отражении на варочной панели мне кажется, что я вижу её. Темноволосую женщину с обложки поваренной книги. Эдит.
Я разбиваю мерный стакан о столешницу. Он разлетается на десятки ромбовидных осколков, и я аккуратно втыкаю их в сырую мякоть запеканки. Я задвигаю форму в духовку, сердце колотится.
— Ужин будет через двадцать минут! — кричу я.
Я не слышу, чтобы Ральф ответил. Только Синатру.
«Anything goes».
Автор: Pork-Shoulder
Как вам история?