Я не знал, куда ещё это выложить, но раздел про странности маленьких городков показался самым подходящим из вариантов.
Я живу в Свите. В прямом смысле — я живу в городке Свит, штат [вырезано]. «Свит» — значит «сладкий»: этакий городок-транзит примерно на тысячу человек, известный разве что местным мёдом. Иронично.
Одна заправка, на удивление хорошо укомплектованный продуктовый и радиостанция — вот, пожалуй, и все достопримечательности. Хотя «радиостанция» — это громко сказано: убогая хибара, которой уже двадцать лет нужна новая крыша, вещающая всего один канал — местные новости. А новости в Свите, сами понимаете, пресные. «Миссис Сандерс снова потеряла кота, будьте внимательны» — и в таком духе.
Кроме одного: каждый день ровно в 16:00 звучит одно и то же сообщение. «Помните, дорогие жители Свита: если в 17:00 раздастся стук — не открывайте дверь».
Не в 16:59, не в 17:01, не в 17:05. Ровно в 17:00. Если постучали в 16:59 и ты решил открыть — ты в безопасности. Постучали в 17:01 — открывай на здоровье. Опасен только стук в 17:00.
Пока мы росли, я и мой брат слышали это сообщение тысячу раз. Никогда не придавали ему значения. Зря, наверное.
Была пятница, уже свербело предвкушение выходных. Я только вернулся из школы, забрав по дороге брата с его занятий по социальным навыкам. Он был намного старше меня, но старшим всегда чувствовал себя я: брат не говорил, и мама всегда повторяла мне, что «он одарён по-своему».
Едва мы вошли, я уже прикидывал, чем занять вечер до возвращения родителей. Проходя через комнату, я заметил записку на холодильнике. «Нам с папой пришлось взять лишнюю смену в магазине. Разморозь на ужин лазанью из холодильника, брату нарежь маленькими кусочками, и не открывайте дверь в 17:00. Люблю, мама».
Обычная записка. Лазанью я терпеть не мог. Я глянул на часы — 15:30. Доставая лазанью из холодильника, я слышал брата где-то за спиной. Он уже устраивал свой послешкольный ритуал: миска красных M&M’s и местная радиостанция. Я никогда не понимал, зачем он вечно слушает эту муру.
Я понимаю, что уже 16:00, когда слышу объявление: «Помните, дорогие жители Свита: если в 17:00 раздастся стук — не открывайте дверь».
Любой в Свите вам скажет: к этому часу народ начинает нервничать. Закрываются ставни, люди запирают двери, улицы затихают. Лично я не знал никого, кто открыл бы дверь в 17:00. Но истории слышал.
Ничего кровавого, никаких убийств — но достаточно, чтобы люди слушались изо дня в день.
Кто-то, открыв дверь, просто уходит прочь — и больше его никто не видит.
Муж бывшей учительницы однажды по пьяни открыл дверь в 17:00, не сообразив, который час, и тут же схватил инфаркт.
Я был дома, когда это случилось, — было слышно, как жена его умоляет, по крайней мере мне так казалось. «Пожалуйста, не надо, прошу, мы всё исправим, прости».
Если не считать запоев, здоровый мужик, чуть за двадцать. Он выжил, но прежним уже не стал. Теперь он просто сидит на крыльце с утра до 16:50. У него такой взгляд, какого никому не пожелаешь.
Я обрываю воспоминания, услышав писк духовки — разогрелась. Ставя противень, снова смотрю на часы: 16:50. Почти пора.
В пару быстрых шагов пересекаю комнату, задвигаю засов на входной двери и задёргиваю шторы. Раздумываю, не закрыть ли ещё и жалюзи за шторами… да ладно, и так сойдёт.
С каждой минутой тревога растёт, я чувствую, как волосы встают дыбом. Нам просто надо дотянуть до 17:01. Кошусь на брата. Его миска с M&M’s почти пуста. Приношу ему целый пакет, чтобы он выбрал красные. Он обожает их сортировать. Он улыбается мне, пока я иду обратно на кухню. Человек немногих слов — точнее, вообще без слов.
16:55. Мне нужно чем-то себя занять. Начинаю доставать тарелки, чашки, приборы. Лазанья ещё далеко не готова, но надо хоть что-то делать. Это правда помогает, я вхожу в ритм — и тут вдруг слышу, как M&M’s сыплются на пол, будто дождь по дешёвому линолеуму.
— Майлз, ты чего, дружи… — Договорить я не успеваю. Оборачиваюсь ровно в тот миг, когда слышу стук и вижу руку брата на двери. Сам стук звучал так, будто в дверь стучится старый друг, — так по-домашнему. Конечно, тебе захочется открыть.
Не знаю зачем, но я всё равно поворачиваюсь к часам на плите, хотя и так точно знаю, который час. Моё тело всегда будет чувствовать, когда наступает 17:00.
Слишком поздно. Дверь со скрипом приоткрывается, и комнату заполняет помехами — лучше я описать не могу. Я даже не заметил, как оказался на четвереньках; опустив взгляд, вижу на полу красные капли крови. Инстинктивно подношу руку к ушам — она возвращается красной.
Чтобы встать, приходится опираться на столешницу — кажется, будто сила тяжести выросла на добрую тонну. Брат стоит у двери, рука всё ещё на ручке. Он сжимает её так, что металл начинает вминаться. Я пытаюсь закричать, но изо рта не выходит ни звука, и я не могу сделать ни шагу, даже если бы захотел.
Что-то хотело, чтобы я отвёл взгляд, — я это чувствовал. Но не мог: если я не в силах помочь брату, то должен хотя бы видеть. Я проследил за его взглядом за дверь — и как раз в этот момент в проём протянулась тонкая белая рука. Появился приторно-сладкий запах, по мере того как эта тварь протискивалась внутрь. Гниющая плоть.
Всё это время оно что-то нашёптывало брату — что-то, предназначенное только его ушам. Его костлявая фигура начала нависать над братом. Я был с головы до ног мокрый от пота и вот-вот отключился бы, когда брат вдруг резко повернул голову ко мне и сказал: «беги».
В тот же миг наваждение спало, и я рванул через заднюю дверь со всех ног. Я не останавливался, пока не добежал до продуктового.
Родителям хватило одного взгляда на меня, чтобы всё понять. Мы медленно пошли обратно к дому. Входная дверь всё ещё была открыта, а брат исчез.
Единственными доказательствами, что всё это было на самом деле, остались дверная ручка, запах горелой лазаньи и раздавленные красные M&M’s.
Сегодня мы переезжаем. Со Свитом покончено. Дверную ручку я забрал с собой. На память о брате, наверное. Пишу это и всё ещё пытаюсь уложить в голове то, что случилось. Родители не хотят об этом говорить.
Скажу одно: если вас когда-нибудь занесёт в маленький городок со странным правилом или сводом правил — соблюдайте их.