В мой двадцать девятый день рождения двое милых стариков угостили меня выпивкой. К Хэллоуину я выглядела старше собственной матери.
Они ведут счёт. Я видела, где они его записывают.
Меня зовут Елена. Я учу третьеклашек. Вот что случилось.
Двадцать девять мне исполнилось в четверг, в марте. Мой класс сделал мне открытку, на которой было написано «С ДНЁМ РАЖДЕНИЯ МИСС ЕЛЕНА ВЫ САМАЯ ЛУЧШАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА НА СВЕТЕ», а Доминик, который, когда вырастет, собирается стать акулой, нарисовал меня в короне и с руками до колен. Дома меня встретил мой четырнадцатилетний бигль Блинчик, будто я вернулась с войны. У него три зуба и шумы в сердце, и он лучший мужчина из всех, кого я знаю.
Отец у меня, формально, был. Когда мне было восемь, я дошла до финала школьного конкурса по правописанию и весь конкурс не сводила глаз с двери спортзала, потому что он обещал прийти. Он не пришёл. Я всё равно победила, на слове «необходимый». На той же неделе он ушёл от нас. Мама сказала об этом только одно: «Он ушёл не из-за тебя, доченька». В детстве меня это утешало. Когда я подросла, я решила, что это просто одна из тех фраз, которые говорят детям. Синюю ленту победительницы я двадцать один год хранила в ящике стола, на случай, если он вернётся и захочет на неё посмотреть.
Мама растила меня одна, в шести часах езды к югу отсюда, работала на двух работах и поседела, не дожив до тридцати. Когда я нашла работу учительницы здесь, на побережье, в маленьком городке, где она выросла, она умоляла меня не уезжать. Когда я всё-таки приняла предложение, она целый час проплакала в трубку.
Вот и весь мой день рождения: кривая открытка, бигль и мама в шести часах езды. После уроков я купила себе пушистый кардиган, потому что если уж никто другой не собирался меня баловать, я вполне могла справиться с этим сама. Потом я взяла стопку контрольных по правописанию и пошла в бар с тёмными кабинками и фотографиями покойников на стенах.
Одна я пробыла ровно пятнадцать минут.
— Что делает юная леди одна в таком месте?
У моего столика стояли двое пожилых мужчин. Один высокий, седой, в кремовом свитере, с длинным добрым лицом. Другой невысокий и круглый, в очках, от которых глаза казались чуть великоватыми. Они улыбались мне так, как улыбаются щенку в витрине зоомагазина.
— Проверяю, — сказала я и показала им контрольную. — Кто-то написал «потому что» слитно. Мне нужна минутка.
Невысокий рассмеялся, громким смехом, на который обернулись у стойки.
— Не возражаете, если мы составим вам компанию, пока вы скорбите?
Это были Марк и Гарольд, восьмидесяти пяти и семидесяти восьми лет, и очаровательнее людей я не встречала много лет. Когда Гарольд узнал, что у меня день рождения, он запел мне прямо там, в кабинке, чудесным старомодным голосом. Марк подхватил, и голос у него был совершенно не чудесный. Я смеялась, пока не пришлось умолять их перестать.
— Сколько исполнилось? — спросил Марк.
— Двадцать девять.
Гарольд протяжно выдохнул, как выдыхают над каким-нибудь редким урожаем в винной карте.
— Двадцать девять. Чего бы я только не отдал.
— Гарольд, — мягко сказал Марк. Потом мне: — Это он в качестве комплимента. — Он вгляделся в моё лицо. — Так и примите.
Сами они не пили. Тяжело для организма, сказал Марк, взглянув на мой джин-тоник.
— Ваш-то, конечно, справится.
Они оплатили мой счёт раньше, чем я успела потянуться за кошельком, а потом повели меня в комедийный клуб, где Гарольд шёпотом разбирал каждую шутку. Они расспрашивали меня о жизни и правда слушали. Я рассказала им про Доминика и его акульи планы и про Майю, которая поправляет мой испанский с терпением святой. К концу вечера они знали по именам половину моего класса.
Ровно в десять они оба разом поднялись, будто кто-то щёлкнул выключателем. Шоу ещё не закончилось, но Марк тепло сказал, что, боюсь, на этом всё. Гарольд написал на обороте чека адрес электронной почты.
— Марк не верит в мобильные телефоны, — сказал он, — а я не верю в строчные буквы. Пишите нам.
Я порылась в сумочке, потому что у учительниц всегда есть наклейки, и прилепила каждому на свитер по золотой звёздочке.
— За отличное поведение. И за пение выше среднего. В основном Гарольду.
Марк коснулся своей звёздочки так, как касаются медали.
— Спасибо, дорогая.
Когда на следующий день я рассказала о них маме, в трубке так долго стояла тишина, что я решила, что звонок сорвался.
— Двое стариков, — наконец сказала она. — Угощали тебя выпивкой.
— Они очень милые, мам.
— Доченька. Мужчинам нужно только одно.
— Им восемьдесят пять и семьдесят восемь. Не думаю, что им нужно это. По-моему, им нужно, чтобы кто-нибудь слушал, как они рассказывают про свой холестерин.
— Просто будь осторожна, — сказала она голосом, которого я не узнала. — Пожалуйста.
Чек я прилепила на холодильник. Написать им я собралась только через тридцать один день. Гарольд ответил через одиннадцать минут, заглавными буквами: КОНЕЧНО, МЫ ВАС ПОМНИМ.
Они жили вместе в доме Марка у океана, два старых холостяка в большом скрипучем доме с розовыми кустами вдоль забора и лестницей такой крутой, что у меня сбивалось дыхание от одного её вида. Марк взлетал по ней через ступеньку.
На каждой полке стояли фотографии, в основном молодых женщин: на выпускных, на пляже, за тем самым пианино в углу гостиной. Одни были цветными. Другие выцвели до коричневого. На одной из старых девушка с начёсом в духе шестидесятых сидела за тем же пианино, а по обе стороны от неё стояли двое мужчин, их лица выбелила вспышка. Наверное, их отцы, решила я. Семейное сходство было поразительным.
— Кто это? — спросила я.
— Наши девочки, — сказал Гарольд.
— Бывшие ученицы, — в ту же секунду сказал Марк.
Они переглянулись и рассмеялись.
— И то и другое, — сказал Марк.
Когда я спросила, видятся ли они с ними до сих пор, Гарольд сыграл на пианино несколько тихих нот и только потом ответил:
— Они теперь редко заходят.
Позже Гарольд наклонился и внимательно, вблизи, осмотрел мою шею, как осматривают подержанную машину на предмет ржавчины.
— Что это у вас за морщинки?
— Гарольд. Вы что, проверяете меня на брак?
— Просто заметил, — сказал он и похлопал меня по руке.
Тут каминные часы начали бить десять, и оба замолчали на полуслове. Марк поставил чашку. Гарольд застыл на банкетке у пианино, сложив руки на коленях, и его губы шевелились: он вполголоса считал удары, как человек в церкви. На десятом оба встали, снова улыбаясь, и проводили меня до машины, будто ничего не случилось.
Когда я вернулась домой, Блинчик долго меня обнюхивал, и хвост у него не шевелился. Потом он ушёл спать в другую комнату.
Наутро у меня болела спина.
После этого они стали частью моих недель, как погода. По воскресеньям были ужины у Марка, по средам звонки со стационарного телефона в его гостиной. Каждый вечер ровно в 21:58 Гарольд присылал мне одно и то же письмо: СПОКОЙНОЙ НОЧИ, МИЛАЯ. ГАСИМ СВЕТ.
Марк учил меня играть на пианино. Я была безнадёжна, но он был терпелив так, как ни один мужчина со мной не был. Он накрывал мою руку своей на клавишах и говорил: «Ещё раз, медленнее», и ни разу не вздохнул. С этих уроков я всегда возвращалась такой уставшей, что засыпала в одежде. Однажды в субботу он пришёл починить перекошенную петлю на дверце моего кухонного шкафчика, вложил мне в ладонь крошечную отвёртку и объяснял, что делать, пока я крутила сама.
— Чтобы в следующий раз ты знала как, — сказал он.
Отвёртку он оставил мне. Я положила её в сумочку, к наклейкам.
Первый седой волос я нашла в апреле. Потом три. Потом шесть. Колени начали хрустеть, когда я садилась на коврик для чтения, и детям это казалось ужасно смешным. Моя врач назначила анализы, ничего не нашла и сказала, не отрываясь от планшета с бумагами:
— Больше двигаться не пробовали?
В июне округ назвал меня учителем года. Мама не смогла отпроситься с работы и смотрела церемонию по видеосвязи из комнаты отдыха. Я мимоходом упомянула о церемонии Марку и Гарольду, и, когда я поднялась на трибуну, они сидели во втором ряду: Марк в костюме, Гарольд уже в слезах, на лацканах две помятые золотые звёздочки. Я не помню ни слова из своей речи. Я помню, что ни разу не посмотрела на дверь.
— Мы долго ждали, чтобы увидеть тебя там, наверху, — сказал Марк мне в волосы после церемонии.
Гарольд поцеловал меня в щёку.
— Хорошие всегда стоят того, чтобы их ждать.
В тот вечер я достала из ящика стола синюю ленту и повесила её на холодильник, рядом с чеком.
В июле Гарольд повёз меня на пикник вверх по побережью. Он взял зелёный виноград, потому что я как-то, за несколько месяцев до того, обмолвилась, что люблю его больше красного. На утёсе он сказал мне, что всегда хотел дочку.
— Я бы держал её при себе, — сказал он, глядя на воду.
Я сказала, что из него вышел бы хороший папа. Перед уходом он поставил фотоаппарат на камень, включил таймер, подбежал и обнял меня за плечи как раз в тот миг, когда щёлкнул затвор. Это Марк попросил его сделать снимок. На спуске у меня подогнулось колено, и Гарольд, в свои семьдесят восемь, донёс мою сумку до самого низа.
В августе на уличной ярмарке в центре какая-то женщина схватила Марка за рукав. На вид ей было лет шестьдесят, сутулая и седая, но на ней была университетская толстовка с годом выпуска пятилетней давности.
— Марк, — сказала она. Голос у неё дрожал.
Потом она повернулась ко мне и крепко вцепилась мне в запястье. Костяшки у неё были распухшие и в пятнах.
— Иди домой до десяти, — сказала она. — Слышишь? До десяти.
Гарольд мягко разжал её пальцы и увёл её. Вернувшись один, он печально покачал головой.
— Бедняжка. Ранняя деменция.
Я улизнула и нашла её на скамейке у парковки. Её звали Клэр. Она была детской медсестрой, или когда-то была. Наползал туман, её трясло, и я накинула ей на плечи свой пушистый кардиган. Когда я обернулась на голос Марка, звавшего меня по имени, её уже не было.
К сентябрю компрессионные перчатки уходили у меня, как бумажные салфетки. Майя, которая перешла уже в четвёртый класс, но всё равно находила меня на переменах, держала меня за руку, пока мы смотрели, как дети играют в квадрат. Она перевернула мою руку и стала её разглядывать.
— Мисс Елена, — сказала она, — у вас руки как у моей бабули.
— Это хорошо?
Она подумала.
— Моя бабуля очень старая.
Марк тем временем выглядел великолепно. Щёки у него округлились, глубокие морщины у рта разгладились, а в серебре волос снова появилась тёмная проседь. Гарольд перестал носить очки. Когда я спросила, в чём их секрет, Марк улыбнулся.
— Побольше сна. В десять вечера, каждый день.
В октябре я позвонила маме по видеосвязи, и она надолго замолчала.
— Доченька, — сказала она. — Ты выглядишь старше меня.
В следующее воскресенье, пока Марк и Гарольд на кухне спорили насчёт лазаньи, я взяла с полки выцветшее фото девушки с начёсом. На обороте наклонным почерком Марка было написано: Рут, 1961. 41.
Я перевернула другую. Дайан, 1974. 38. Ещё одну. Джесс, 2009. 35. Самая старая, девушка с завитыми локонами, была датирована 1938 годом. Я не сразу поняла, что значат цифры. Потом я нашла Клэр, смеющуюся в выпускной мантии, и перевернула снимок. Клэр, 2021. 33.
Клэр было двадцать шесть, а выглядела она на шестьдесят.
Я снова посмотрела на двух выбеленных вспышкой мужчин по обе стороны от Рут в 1961 году. Это были не отцы Марка и Гарольда. Это были Марк и Гарольд, ровно в том возрасте, в каком они были сейчас.
Я продолжала, всё быстрее. На второй полке, за снимком девушки на пляже, я нашла знакомое лицо. Ей было двадцать два, она сидела за тем самым пианино, и волосы у неё были ещё чёрные. На обороте: Лусия, 1995. 6.
Моя мама.
За ней лицом вниз лежали две мои фотографии. Одна с моего выпускного в колледже, снятая откуда-то из зала. Я никогда не видела этого снимка. У меня его даже нет.
Другая была снята из глубины школьного спортзала. Маленькая девочка в жёлтом платье стояла у микрофона и смотрела в сторону камеры с таким выражением лица, которое я знаю изнутри, потому что помню, как оно было у меня. Она смотрела не в камеру. Она смотрела на дверь, в которой стояла камера.
На обороте было написано: Елена, 2005. Цифры ещё не было.
Я услышала, как по коридору идёт Марк. Я успела вернуть Рут, Клэр и маму на полку, правильной стороной, и всё ещё держала в руках снимок с конкурса, когда он остановился в дверях. Я спрятала его за спину, как ребёнок.
— Ужин, дорогая, — сказал он.
Он с минуту смотрел на полку. Потом подошёл, чуть-чуть поправил мамину рамку и, не сказав больше ни слова, вернулся на кухню.
Когда он ушёл, я положила снимок с конкурса обратно лицом вниз, ровно туда, где нашла. Я съела свою лазанью. Я смеялась над шутками Гарольда. Я уехала домой в десять. А потом сидела в машине у своего дома, звонила маме, и впервые за двадцать один год она рассказала мне правду.
Она познакомилась с ними в свой двадцать второй день рождения, в баре с тёмными кабинками. Им было восемьдесят пять и семьдесят восемь. И они были чудесными. Они стали семьёй, которой у неё никогда не было, и она потеряла с ними шесть лет, прежде чем поняла, что происходит. Всегда бывает последний ужин, сказала она. Они называют его «кое-чем особенным». На своём она выбежала из дома Марка без десяти десять, босиком, по пляжу, и больше никогда туда не возвращалась.
Потом она встретила моего папу, родилась я, и какое-то время она думала, что всё кончилось.
— Детей они не забирают, — сказала она. — Они ждут. — Голос у неё сорвался. — Они пришли на твой конкурс по правописанию. Твой отец как раз входил и увидел у дверей спортзала двух стариков, которые тебя фотографировали. Он знал, кто они. Я ему всё рассказала. В тот же вечер он пошёл в тот дом, чтобы заставить их прекратить. Через два дня на пляже под домом нашли мужчину. В полиции сказали, что это бродяга, лет семидесяти. Ему было тридцать шесть. Я узнала его по обручальному кольцу.
Я не могла вымолвить ни слова.
— Я никогда тебе не рассказывала, потому что думала: если не говорить этого вслух, оно тебя не найдёт, — сказала она. — Я думала, что шесть часов езды — это достаточно далеко. И кто бы мне поверил? — Теперь она плакала. — Я говорила тебе, что он ушёл не из-за тебя, доченька. Он ушёл ради тебя.
Мама умоляла меня в ту же ночь приехать домой. Я чуть не поехала. Но всё думала про комендантский час.
Я учу третьеклашек. Я знаю, как выглядит человек, у которого есть правило и который боится его нарушить. За семь месяцев Марк и Гарольд ни разу не бодрствовали со мной позже десяти. Из бара они ушли в десять. Домой отправляли меня в десять. Они застывали при бое часов, будто ждали, не поймали ли их. Письмо Гарольда «спокойной ночи» приходило ровно в 21:58. Клэр велела мне идти домой до десяти, и мама тоже, и все мы трое решили, что это правило касается девушек.
Это был не мой комендантский час. Это был их.
И я решила проверить. В среду я позвонила на стационарный в 21:51 и попросила у Гарольда рецепт лазаньи. Потом спросила про соус. Потом рассказала ему длинную путаную историю про Доминика и кукольную акулу. В 21:58 он сказал: «Милая, мне правда пора». Я сказала: «Ещё одно». В 21:59 он произнёс моё имя, просто моё имя, таким голосом, какого я от него никогда не слышала. Я продолжала говорить. У него за спиной начали бить каминные часы, в ту же секунду, когда на моём телефоне высветилось 22:00.
На третьем ударе его дыхание изменилось. В 22:02 он повесил трубку, не попрощавшись. За семь месяцев он ни разу не вешал трубку, не попрощавшись.
Наутро у меня стало на два седых волоса меньше, и колени не хрустели на коврике для чтения.
Две минуты. Два седых волоса. Такую арифметику я осилю.
Вчера Гарольд прислал письмо. Марк хочет пригласить меня сегодня вечером, только мы втроём. КОЕ-ЧТО ОСОБЕННОЕ, было написано там.
Сегодня Хэллоуин.
Я выхожу через двадцать минут. Я только что отправила всё это маме. Если я не позвоню ей до полуночи, она это опубликует. Я выпила три чашки кофе, что для моих коленей практически уголовное преступление. Блинчик смотрит на меня от двери. Я только что прилепила себе на кофту золотую звёздочку, для храбрости.
⁂
На этом я остановилась в субботу вечером. Вот остальное.
Марк открыл мне дверь в голубой рубашке, которой я никогда на нём не видела, с золотой звёздочкой на кармане. Волосы у него были темнее, чем в марте.
— А вот и наша девочка, — сказал он и обнял меня так крепко, что у меня хрустнула спина.
Он взял моё пальто, выудил из кармана ключи от машины и бросил их в шкаф в прихожей.
— Чтобы никто не убежал босиком, — сказал он и рассмеялся.
На полке у пианино стояла новая рамка: мы с Гарольдом на утёсе в июле, с маленькой золотой звёздочкой на стекле. Рядом, теперь лицом наружу, стояла моя фотография с конкурса по правописанию.
Каждые несколько минут звонили в дверь дети, собиравшие сладости, и обоим старикам это ужасно нравилось. Каждый раз они шли к двери вместе, как бабушка с дедушкой, и умилялись каждому крошечному пирату и каждой пчёлке. Марк раздавал большие шоколадные батончики. Гарольд говорил каждому ребёнку, что это лучший костюм, который он видел за весь вечер.
Посреди лазаньи Марк отложил вилку.
— Гарольду со среды нужны очки для чтения, — сказал он.
Никто ничего не сказал.
— Две минуты, дорогая. — Он не улыбался. — Ты продержала его на телефоне две минуты. Твоя мама тоже была умницей. Она ведь ушла раньше времени. Мы долго ждали, чтобы закончить тот ужин. — Он сложил салфетку. — Так что сегодня, пожалуй, закончим пораньше. Все в постели к половине десятого.
Он взглянул на каминные часы. Они показывали 19:41.
— Времени полно.
Гарольд не смотрел на меня. Я думала о мужчине на пляже под этим домом, которому было тридцать шесть, а выглядел он на семьдесят.
После ужина Марк велел мне сесть на пол перед диваном. Это уже был не вопрос. Я сказала, что сначала хотела бы им сыграть, ведь он меня научил. Марк начал было отказывать, но Гарольд очень тихо сказал:
— Дай ей сыграть, Марк. Пожалуйста.
Марк долго смотрел на него. Потом сказал: «Одну песню», встал за банкеткой и положил руки мне на плечи.
Я играла песню, которой он учил меня семь месяцев, и, пока играла, чувствовала, как это происходит. С каждым тактом пальцы деревенели всё сильнее. Шея ныла под его большими пальцами. В чёрном лаке пианино я видела, как его лицо становится всё глаже. Гарольд подпевал, глаза у него были мокрые. Когда я закончила, Марк сказал: «Ещё раз. Медленнее». И я сыграла ещё раз, медленнее, а когда закончила, он снова это сказал, и снова. Я сбилась со счёта.
Кольца стали мне велики. Костяшки под ними распухли и заблестели. На клавиши упала прядь волос, белая до самого корня. Позади меня дыхание Марка становилось медленным и лёгким, как у человека, который опускается в горячую ванну.
Каминные часы пробили половину. Марк даже не поднял глаз.
Когда они начали бить час, Гарольд перестал петь, чтобы считать, и его губы шевелились, как всегда, как у человека в церкви. Семь. Восемь. Девять.
Большие пальцы Марка расслабились у меня на плечах.
— Девять, — сказал он. — Времени полно.
У меня в кармане один раз завибрировал телефон.
Гарольд снова подхватил песню, и голос у него сорвался посреди строчки. Дальше полился голос старика, тонкий и дрожащий. Он полез в нагрудный карман за очками, которых там не было.
В лаке пианино я видела, как на тыльной стороне ладоней Марка проступают коричневые пятна, как проявляются фотографии.
Он отпустил меня и уставился на каминные часы.
— Сейчас только девять, — сказал он.
— Перевод часов, Марк, — сказала я. — Это есть в программе. Мы делали плакат.
Он подошёл к часам и потянул стекло, и оно распахнулось у него в руке. Он всегда держал их запертыми, а ключ носил на связке. Он обернулся и уставился на меня, а я подняла его отвёртку.
— Ты сказал, что в следующий раз я буду знать как.
В третий раз, когда они вместе пошли к двери к совсем маленькому Человеку-пауку, я открыла этой отвёрткой крошечный латунный замок и перевела минутную стрелку на целый час назад. 19:20 стало 18:20. Руки у меня тряслись так сильно, что я чуть не уронила отвёртку внутрь часов. Я успела закрыть стекло, но не запереть, секунды за три до того, как они вернулись.
В ту ночь часы и так переводили назад. Марк каждое воскресное утро сверял эти часы по радио, так что часов через двенадцать он и сам бы их перевёл. Если бы меня поймали, я просто хотела помочь.
И это были единственные часы в доме. Марк не верил в мобильные телефоны, а бежевый компьютер в кабинете Гарольда, сколько я его знала, считал, что на дворе 2009 год. Так что, когда Марк сверился с часами за ужином и сказал, что времени полно, на самом деле было 20:41. Когда они пробили девять, было десять. Вибрация в кармане была моим будильником.
Тут он бросился к лестнице. Если бы он добрался до постели, всё прекратилось бы, и мы оба это знали. Он одолел первую ступеньку. Потом вторую. На мгновение мне показалось, что у него получится. Потом на третьей у него подогнулось колено, он сполз обратно вниз и сел там, вцепившись в перила обеими руками. Это был человек, который семь месяцев взлетал по этой лестнице через ступеньку.
Гарольд сполз с банкетки на пол и начал закрывать глаза, и я сделала единственное, что пришло мне в голову. Я заиграла, громко. Каждый раз, когда у кого-то из них начинала клониться голова, я била по аккорду.
— Ещё раз, — сказала я. — Громче.
Не всем в следующих сорока минутах я горжусь. Это были двое стариков, я их любила, и я смотрела, как они становятся всё старше и старше: старше восьмидесяти пяти, старше девяноста, старше тех двоих, что стояли рядом с Рут в 1961-м, старше девушки с завитыми локонами, пока я уже не могла бы сказать, сколько им лет. Кожа у них истончилась, как папиросная бумага. Серебряные волосы Марка поредели до полного исчезновения.
И всё это время мне становилось лучше. Колени перестали ныть. Шея перестала ныть. Руки на клавишах разгладились, и в какой-то момент я поняла, что впервые с весны играю без всякой боли в пальцах.
Марк заговорил с нижней ступеньки. Голоса у него почти не осталось.
— Мы дали тебе всё. Семью. Двоих мужчин во втором ряду.
— Мой папа должен был сидеть в первом, — сказала я.
Я встала с банкетки, и колени не издали ни звука. Я отлепила золотую звёздочку с кармана рубашки Марка и со свитера Гарольда.
— Поведение испортилось, — сказала я. — Я их забираю.
Плакал Гарольд. Он тянулся с пола к моей руке, но я ему её не дала. Я дала им достаточно.
— Мы всегда любили тебя, милая, — сказал он. — Мы всегда тебя любили.
Марк подхватил с лестницы, как на мой день рождения, на такт позже и фальшиво:
— Мы всегда любили... тебя.
Они всё ещё это повторяли, когда начали распадаться. Марк завалился набок на нижней ступеньке, и голубая рубашка опала вокруг него, пока внутри не остались одни кости. У Гарольда посреди слова «любили» отвалилась челюсть и со стуком укатилась под банкетку, а потом рассыпался и весь он разом, как песочный замок, когда набегает прилив.
Я подошла к тому, что от них осталось, в сабо, которые ношу на дежурства на переменах, и топтала их обоих, пока они не захрустели, как осенние листья.
— Покойтесь с миром, ублюдки.
Я достала ключи из шкафа в прихожей. Я сняла с полки две свои фотографии, на утёсе и с конкурса, а остальных девушек оставила на месте. Думаю, они хотели бы, чтобы их нашли.
Я позвонила маме с крыльца в 23:06. Она ответила после первого же гудка, рыдая. Ноутбук у неё был открыт, и, как она потом рассказала, палец уже лежал на кнопке.
— Доченька, — сказала она. — Мои волосы. Они чёрные. Чёрные. Где ты?
— Ухожу, — сказала я. — Им давно пора спать.
Когда я вернулась домой, Блинчик встретил меня у двери, долго обнюхивал, а потом впервые с марта забрался ко мне на колени. До утра он не шевельнулся.
Прошло три дня. Вчера Клэр нашла меня через сайт школьного округа. Она прислала свою фотографию, двадцатишестилетняя и смеющаяся, в моём пушистом кардигане, и сообщение, в котором было только: Вернулось. Всё. Она уже нашла ещё двух женщин с той полки. Теперь у нас общий чат. Клэр назвала его «Наши девочки». Мы забираем это название себе.
Так что если вы одна из них, Рут, или Дайан, или Джесс, или любая, чья фотография стояла на полке в доме у океана, или если ваша мама слишком рано поседела и так и не рассказала вам почему, мы вас ищем.
Как вам история?