Говорят, Комбинат огромный.
Сегодня в обед в столовой я слышал, как старый Мауриц из транспортного отдела рассказывал новичкам, что цех добычи, где мы работаем, далеко не единственный. Руководство всё расширяет производственные мощности, чтобы Продукт отвечал всем требованиям, объясняет он.
— Таких цехов, как наш, сотни, — говорит Мауриц, вонзая вилку в витаминный салат. — Может, тысячи. Да чёрт, миллионы.
— И в них тоже люди? — спрашивает один из новеньких, пухлый, с усами и залысинами. Второй, мужчина в чёрном блейзере, деловито уточняет, о каком именно продукте речь.
У новичков всегда столько вопросов, сомнений, размышлений. Справлюсь ли я с обязанностями, думают они. Впишусь ли, полажу ли с коллегами? И где, наконец, кофемашина? Не судите их строго. Трудно унять волнение в первый день. Я ведь и сам когда-то был на их месте.
Когда?
Рыжая девушка перекрикивает всех. В руках она держит скри… нет, скры… Как эта чёртова штука называется? Вылетело из головы.
— Что происходит? — спрашивает она. — Как мы сюда попали?
Скрипка, вот.
Глазёнки у неё испуганные, как у мыши, загнанной в угол комнаты. Она плачет, если можно назвать слезами одну-единственную застывшую на ресницах каплю. Надзиратели ведь провели ей инструктаж? Не может быть, чтобы не провели. Они обязаны объяснять новым сотрудникам рабочий распорядок, подробно знакомить их с работой Комбината.
Мауриц обводит слушателей таинственным взглядом, с наслаждением прихлёбывая компот. Поправляет сползшую на затылок кепку. Надулся, как… как и-и-индюк. Многозначительно улыбается. Ему явно нравится знать о Комбинате больше, чем они.
Что вообще такое индюки? Наверное, какое-то дурацкое, обидное слово, из тех, что вырываются посреди крупной ссоры. Ты индюк! Другого такого индюка нигде не найти. Мауриц индюк насквозь.
Мне не нравится эта его надменность. Этот блеск в глазах. Будто он делает вид, что вот-вот раскроет важную тайну, хотя никакой тайны нет. Не понимаю почему, но вдруг мне хочется вскочить со стула, опрокинуть поднос и крикнуть: «Не слушайте его! Он всего лишь водитель!»
Я оглядываюсь — работники со стажем безмятежно доедают обед, ни на что не обращая внимания.
— Что это за место? — визжит рыжая. — Верните меня на Монмартр!
Я тоже сидел когда-то за столом новичков. Теперь трудно вспомнить, что я тогда чувствовал. Память выцвела со временем, как старая фотография с обтрёпанными углами.
Ничего?
Нет. Кажется, я был полон страха. Я не понимал, где я. Мне было страшно, я был растерян. Мауриц подсел к нам за стол, и мы слушали его рассказы про…
— …железобетонные трубы, упирающиеся в небо, день и ночь валит из них вонючий дым…
Именно.
— …замшелые здания, заслоняющие горизонт…
Да. Помню.
— …сеть пыльных дорог, соединяющих бесчисленные цеха, склады, бараки…
В те дни, в мои первые дни на Комбинате, казалось, что Мауриц знает об этом месте даже больше, чем Надзиратели. Тогда я смотрел на этого долговязого человека с морщинистым лицом и надеялся, что он вот-вот поделится со мной драгоценным знанием, даст логичное объяснение…
Чему? Не могу вспомнить.
— Я объехал почти весь Комбинат, ребята, — говорит Мауриц троим новичкам. — Всякого повидал.
Ну да. Врёт. Просто напускает на себя таинственность, чтобы поднять свою важность в чужих глазах. И кто он вообще такой? Обычный крутильщик руля, которого никогда не подпустят к Оборудованию. Всё, что он умеет, — вертеть баранку, самая простая, самая примитивная работа, какая есть. Потому-то он и подсаживается только к новеньким в обеденный перерыв. У водителей никаких карьерных перспектив. Их никогда не переведут в отдел испытаний Продукта. Опытные добытчики вроде меня давно раскусили его и знать его не хотят.
— Я кое-что знаю о Комбинате, — говорит водитель. — Комбинат — это…
— Эй, Мауриц! — кричу я.
Он осекается на полуслове и поворачивается ко мне. Рот у него приоткрыт — кажется, он удивлён, что я удостоил его вниманием. Кое-кто из моих коллег, из тех, кто давно в цеху, переглядывается в недоумении. На старика, конечно, не стоит тратить время, но меня бесит, что он забивает головы новым сотрудникам ерундой.
— Оставь их в покое, — говорю я. — Что ты вообще можешь знать о Комбинате?
Он ухмыляется, смотрит на меня как на кусок грязи и отвечает:
— Куда больше твоего.
Странное ощущение. Начинается на «Л».
— Здания и трубы, вот и всё! — срываюсь я на крик. — Здания и трубы! Вот и всё, что ты можешь им рассказать.
Листва. Ласка. Лихорадка. Ни одно не подходит.
Водитель резко встаёт, швыряет вилку на стол. Лицо у него бледное, как мыльная пена.
— Слушай сюда, приятель, я кое-что знаю о Комбинате, — говорит он тихо. — А у тебя мозги скоро высохнут дочиста. — Он делает широкий жест, охватывающий всю столовую. — Как и у всех вас.
Я сижу. Руки у меня трясутся. Не доев, Мауриц выходит из столовой, бормоча что-то под нос. Хлопает дверью со всей силы.
— Индюк, — шепчу я сквозь зубы. — Индюк насквозь.
Рыжая девушка с музыкальной штукой вскрикивает:
— Ради всего святого! Что здесь происходит? Это сон, да? Это сон?
Её голос, полный слёз, тонет в громком звонке, объявляющем конец обеденного перерыва. Добытчики, ко всему безразличные, несут подносы к окну для грязной посуды. Я иду вместе с ними, и одна мысль в голове: «А ведь и правда — как меня зовут?»
Говорят, Комбинат бесконечный.
Откуда этот чудесный запах? Я оборачиваюсь. Слева от меня сидит мужчина в костюме. Я вижу сосредоточенное лицо молодого, неопытного добытчика. Стажёр; ему даже форму ещё не выдали. Он возится с Оборудованием. Перебирает спутанные разноцветные проводки, как волосы. Он взмок от усилий, и без того узкие глаза превратились в щёлочки.
— Добро пожаловать в нашу команду, — говорю я.
Он вздрагивает, кланяется и тихо отвечает:
— С-спасибо.
Мне любопытно, что это за запах от него. Запах знакомый, какой-то приятный травяной аромат. Вспомнить бы ещё, что такое «травяной».
— Чем это от тебя пахнет? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
— Лосьон после бритья. Дезодорант.
Лосьон после бритья, бритьё, дезодорант. Три непонятных слова.
Мауриц, очевидно, просто завидует нам, работникам цеха добычи. Но кое в чём он прав. Память в последнее время и правда от меня ускользает. Вчера я долго напрягал череп, пытаясь вспомнить, как называется та блестящая лопаточка, которой едят, — ложа, лужа, лоза?
Я не всегда могу припомнить недавние события и разговоры. Забываю слова. Забываю их значения и смыслы. Забываю прошлое. Забываю тех, как их там…
Один из Надзирателей недавно пообещал мне, что меня скоро повысят — в отдел испытаний. «Ты отличный работник, — сказал он. — Ты прекрасно справляешься». Радость наполняет мою душу так, как сырьё наполняет капсулу. И неудивительно! Каждый добытчик мечтает туда попасть. И вот честь выпадает мне. Условия в отделе испытаний куда лучше, это все знают. И еда вкуснее. Мясо с картошкой или рыба с рисом, на выбор. Блюда, достойные королей, ничего общего с той бурдой, что подают в нашей столовой.
Ах, скорее бы меня перевели! Главное, чтобы Надзиратели не прознали про мои маленькие проблемы с головой — в отделе испытаний работают только лучшие, только самые умные и достойные. Отбор строгий, тут двух мнений быть не может. Я не могу позволить себе оплошность, так что изо всех сил стараюсь не выдать, что мой череп протекает.
— Как тебя зовут? — спрашивает новичок.
Что мне ответить? Думай, пустая башка, думай.
— Э-э… Дезодорант.
Я замечаю недоумение в его глазах.
— Как мой дезодорант? Old Spice?
— Да, Old Spice, — торопливо киваю я. — Можешь звать меня просто Олд.
— Странное имя.
— Хироси, вот ты где! — раздаётся у меня за спиной взволнованный женский голос.
Молодая женщина с рыжими кудрями, только теперь без скрипки. Лицо у неё рябое, всё в мелких дырочках, как хорошо послужившая подушечка для булавок.
— Это не сон, — говорит она. — Я думала, мне снится. Так надеялась, что это какой-то кошмар. Но это правда происходит.
— К сожалению, да, — отвечает Хироси. Он кивает в мою сторону. — Знакомься, Олд. Олд, это Софи.
Она смотрит на меня с одеждой, как я когда-то смотрел на Маурица. С одеждой? Ну конечно. Люди лелеют одежду и протягивают одежду. Есть даже знаменитое изречение: «Одежда умирает последней».
— Ты тот тип из столовой, да? Может, хоть ты объяснишь, что это за место.
А почему нет? Новичкам надо помогать, чтобы они быстрее вникли в рабочий процесс. Я — их единственная одежда, как говорится.
— Это Комбинат, — с готовностью объясняю я. — Проектная мощность по выпуску Продукта — сорок тонн за смену. Мы пристально следим за качеством Продукта и используем только высокосортное сырьё.
Софи хватается за волосы.
— Ты один из них! Тут вообще есть кто-нибудь нормальный? Или все чокнутые? Какой комбинат, какой продукт?
— Узнаешь, если тебя переведут в отдел испытаний, — отвечаю я. — Работай усерднее, и когда-нибудь это случится.
В разговор вступает Хироси.
— Кажется, нас похитили инопланетяне, — говорит он. — Эти существа, Надзиратели.
А я тем временем настраиваю Оборудование. Хватит болтовни, пора за работу. Софи фыркает от смеха:
— Не говори ерунды. Это просто костюмы. Мастерски сделанные ростовые куклы с людьми внутри. Это какая-то жестокая шутка. Я ещё не разобралась, но… Слушайте, может, мы на каком-то реалити-шоу? Тут наверняка везде камеры. Если так, я подам в суд на продюсеров. Богом клянусь, камня на камне не оставлю. Телевизионщики совсем спятили в погоне за рейтингами. Это нарушение прав человека, понимаете? Олд, признайся честно, ты ведь актёр? Лицо знакомое. Кажется, я видела тебя в каком-то паршивеньком сериальчике.
Смешно.
Хироси качает головой:
— Ты правда в это веришь? Мы на космическом корабле, Софи.
— Тот водитель, голландец, сказал, что снаружи небо, здания, дороги. Мы на Земле.
— Это корабль пришельцев, Софи, я почти уверен. Или их планета. Ты посмотри на эту технику! Выглядит старомодно, как из фантастического фильма восьмидесятых, но, поверь разработчику нанометровых чипов, у нас такого нет — ни на Кюсю, ни в Чжунгуаньцуне, ни в Кремниевой долине.
— Не верю.
— Над нами ставят какой-то эксперимент. Фабио узнал в столовой человека. Говорит, это крупный бизнесмен из Милана, который полгода назад пропал без вести.
— Не. Верю. Тебе. У моего оркестра скоро концерт в «Олимпии», и я должна там быть, слышишь? Должна! Олд, тут есть какие-нибудь ворота? Отсюда можно сбежать? Отвечай сейчас же.
Странные они, эти новички. Выдумывают всякие небылицы — пришельцы, побеги. Ничего, осмотрятся, привыкнут, наберутся опыта и поймут, что важен только Продукт, а их дело маленькое — знай себе добывай сырьё, и всё.
— Лучше вернись к своему Оборудованию, Софи, — советую я. — Надзиратели не… они не любят, когда отлынивают.
— О нет, эту штуку я на голову не надену, — она тычет пальцем в моё Оборудование. — И не надейтесь.
Зря она так. Надзиратели знают много способов настроить нас на производительный труд. Сомневаюсь, что хоть один из них ей понравится.
— Пойдём отсюда, Хироси, — говорит Софи. — Выход должен быть.
Он глядит куда-то вдаль, не спеша отвечать.
— Отец любил говорить: «Поворошишь кусты — змеи выползут». — Голос у него хриплый, будто он простужен. — Иногда лучше принять то, чего не можешь изменить.
За стеной я слышу гулкие, тяжёлые шаги. Бум-бум, бум-бум… Я торопливо натягиваю шлем на затылок, затягиваю ремешок, чтобы очки сидели удобнее. Теперь присоски. Одну на лоб, две другие клею к вискам. Краем глаза замечаю, что Хироси делает то же самое. Молодец. С таким усердием он однажды станет испытателем.
Софи презрительно фыркает:
— Думаешь, ты такой всезнайка. Я отсюда выберусь, понял?
— Ответь мне на один вопрос, Софи, — говорит Хироси, вставляя пустую капсулу в приёмник сырья. — На каком языке ты со мной говоришь?
Шаги Надзирателей приближаются — бум-бум, бум-бум! Дверь цеха распахивается с лаской, нет, с листвой, нет — да что со мной такое? Дверь распахивается с каким-то скрипом, жутким, вот это слово. По полу тянет влажной прохладой.
— На французском, очевидно.
— Смешно.
— Ничего смешного тут, чёрт возьми, нет.
— Я не знаю французского. Я думал, ты понимаешь по-японски.
Я нажимаю «пуск». Перед глазами мелькают картинки, слова и образы — вспомогательные материалы, чтобы я выжал как можно больше сырья. Лужайка в тени раскидистых деревьев, малиновка с красной грудкой на цветущей ветке. Высокая, стройная девушка в тесных шортиках. Волейболистка, наверное. Я хочу подойти ближе и поцеловать её в губы. «Ты меня любишь? — нежно спрашивает она. — Останься со мной». Голосок у неё тонкий и чистый, как стеклянный колокольчик.
Сырьё стекает по трубкам на дно аппарата, в жестяной жёлоб, где работают мощные, неутомимые прессы.
Позади себя я слышу рваный женский крик.
— Отпустите меня! Отпустите!
А, Надзиратели прибыли. Сейчас уведут Софи в кабинет. Будут повышать её лояльность. За невыполнение нормы ей грозят штрафные рабочие часы. И эти самые. Ну, знаете. Те самые. Телесные наказания. Уверен, она быстро поймёт, что важно на самом деле. Возможности карьерного роста, похвала за хорошие результаты. Приятная атмосфера в коллективе. Продукт. А не эти её концерты и телешоу.
Кое-что я всё-таки помню, пусть и с трудом. В те дни, в мои первые дни на Комбинате, я тоже не понимал, что к чему. Хорошо, что Надзиратели быстро мне всё объяснили. Рубцы, оставшиеся от их простых, жгучих объяснений, ноют и пульсируют до сих пор.
Говорят, Комбинат существовал всегда.
Я ворочаюсь в постели. Мне отчаянно хочется спать, но сон не идёт. На соседних нарах сопят измотанные за день работники. Время от времени сквозь храп в густую темноту барака пробивается напряжённый шёпот. Это они, новенькие. Оживлённо переговариваются. Я слушаю, о чём они.
— Как ты, Софи? — спрашивает Хироси. — Тебя били?
— Хуже.
— Что, неужели… то самое? — появляется третий голос. Фабио, если не путаю. Тот, что с усами.
— Нет. Не хочу об этом говорить.
Глубокая тишина. Надо мной чёрный потолок. Из угла, где устроилась Софи, доносятся жалобные всхлипы. Скоро они перерастают в тихий, протяжный вой — не то плач, не то пение. От этого монотонного поскуливания у меня звенит в ушах.
Что я знаю о Комбинате? Немного. Мы производим Продукт. Для кого? Странный вопрос. Для тех, кто его потребляет, очевидно. Здесь, в цеху добычи, мы занимаемся первичной обработкой сырья и подготовкой полуфабрикатов. Есть ещё склады и транспортный отдел. Водители развозят сырьё в фургонах по всему Комбинату.
И, конечно, отдел испытаний. Каждый добытчик мечтает туда попасть. Скоро и я туда отправлюсь.
От этой мысли у меня внутри щекотно. Как называется это ощущение? Приятное волнение? Предвкушение счастья? А может, для этого чувства так и не придумали слов.
— Это не ростовые куклы, — говорит Софи сквозь слёзы. — И не пришельцы. Это чёртовы чудовища.
— Может быть, — вставляет Хироси.
— Хотите знать, что они со мной сделали? Хотите?
Странная тишина; даже храп в комнате смолк. Только ровное дыхание со всех сторон.
— Они меня обнюхивали. Представляете? Обнюхивали. Стояли вокруг меня, шевелили этими своими щупальцами, слизь с них капала, качали головами, медленно, так медленно, но не касались меня. Просто окружили и обнюхивали, как собаки. И молчали.
Глупая она всё-таки, эта Софи. Ничего не понимает. Так Надзиратели здороваются. Люди при встрече жмут руки, хлопают друг друга по спине, обнимаются, целуются; Хироси, я заметил, кланяется всем подряд. Так что он теперь — как это она сказала? Чудовище?
А, не буду ей ничего объяснять. Бесполезное занятие. Однажды сама поймёт.
Мауриц говорит, Комбинат огромный. Комбинат бесконечный. Не знаю, я никогда не был снаружи. Добытчикам запрещено покидать пределы цеха. Грубое нарушение трудовой дисциплины. За такое выговором не отделаешься; санкции строжайшие, вплоть до увольнения.
Я представляю, как ревут кирпичные цеха, как скользят по дорогам гружённые сырьём фургоны, как из труб выползает белый дым и растворяется в свинцовом небе.
Недалёк тот день, когда я увижу всё это сам.
— Так странно, — говорит Софи, будто в полусне. — Ещё сегодня утром я завтракала в бистро на Дюрантен. Торопилась на репетицию. И вдруг — хоп! — и я здесь, и не знаю, где это «здесь». А теперь лежу и пытаюсь вспомнить сегодняшнее утро в подробностях — и не могу. Всё как в тумане. Кажется, будто я на этом чёртовом Комбинате целую вечность, а жизнь мне просто приснилась. Интересно, почему так?
— Оборудование, — роняет в темноту Хироси. — Оно что-то делает с нашими мозгами. Посмотрите на этих бедолаг. Они даже собственных имён не помнят. Взять Олд Спайса. Если его правда так зовут, то моё настоящее имя — Mountain Dew. Очень приятно.
— И вот это нас ждёт, да?
Ей никто не отвечает.
Что ещё я знаю о Комбинате? Продукт отвечает всем требованиям. Руководство тщательно отбирает работников. Ассортимент постоянно обновляется. Всё ровно так, как и должно быть.
— Знаете, что я думаю? — шепчет Фабио. — Думаю, мы умерли и попали в ад. Честно, я всегда его таким и представлял. Всё как было при жизни. Работаешь, набиваешь брюхо, спишь. И так каждый день, до скончания времён.
— Тогда зачем Оборудование? — спрашивает Софи.
— Чтобы очистить нас от грехов.
— Тогда это скорее чистилище. Хотела бы я знать, почему мы друг друга понимаем. Какая-то Вавилонская башня наоборот.
— На каком языке говорят в аду? На латыни?
— Я всегда думал, что на арамейском.
— Хватит выдумывать, оба.
— Что, ты всё ещё думаешь, что мы на звездолёте?
— Какая разница? Боюсь, завтра, когда мы проснёмся, нам будет уже всё равно.
Тишина.
— И эти Надзиратели нас тоже понимают.
— Фу, не вспоминай про них! Мерзкие, грязные, отвратительные нюхачи.
— Они немного похожи на медуз.
— Ну и сравнение! У медуз нет костей, нет глаз, нет мозга. И уж точно нет ног.
— Есть, есть. Такие же склизкие, как желе, и с щупальцами.
Как хорошо было бы уже оказаться в отделе испытаний! Эти трое совсем исчерпали моё терпение. Не могу больше слушать их нелепые домыслы. Комбинат — это Комбинат, и точка. Все условия для них созданы: столовая, душевые, раздевалки… А они? Как они отплачивают руководству за такое заботливое отношение? Честным, добросовестным трудом? Как бы не так. Валяются, сплетничают, жалуются на какую-то ерунду. Её, видите ли, обнюхали. Вот они, люди! Вечно чем-то недовольны.
Я засыпаю под их шипящий шёпот. Мне снится что-то несуществующее. Какая-то другая жизнь. Большой сверкающий город на берегу залива. Бухты, острова и пляжи. Странное здание из белых раковин отражается в тёмно-зелёной воде. И люди. Люди повсюду: сидят под деревьями, на скамейках и на траве, спускаются и поднимаются по лестницам, гуляют поодиночке и парами. С фотоаппаратами, сумками, рюкзаками. Кто-то катит перед собой коляску, кто-то бежит. Куда?
Я иду по бетонной набережной. Вижу громоздкие мусорные баки, набитые цветными пакетами, скомканными бумажками, кофейными стаканчиками, пустыми обёртками и упаковками. Вижу низкие отвесные скалы, похожие на подгоревший зефир. Отовсюду слышен смех.
Она стоит у раскидистого корявого дерева. Его ветви, усыпанные лиловыми цветами, тянутся в облачное небо. Она видит меня и скромно улыбается. Улыбка у неё — это что-то. Откуда я её знаю?
— Я тебя ждала.
Какой у неё чистый голос.
— Ты меня любишь?
Я молчу. Слова не нужны. Что мне нужно сделать — это коснуться её, взять за руку и слиться с толпой, вяло текущей по набережной. Что мне нужно сделать — это разглядеть её белое, вытянутое лицо: полураскрытые полные губы, короткий носик, глаза, синие и прозрачные, как сумерки. Всмотреться в неё пристально, очень пристально. Чтобы больше никогда не забыть.
— Останься со мной.
Она смеётся. Смех поднимается всё выше и выше. Становится резким и неприятным, грубо лезет в уши…
Я вскакиваю с постели. Дормиторий заполняет несмолкающий рёв утренней сирены. Вялые, сонные добытчики натягивают рабочие комбинезоны. Начинается новый день.
Я застёгиваю молнию, надеваю ботинки. Иду со всеми на завтрак.
Город, набережная. Иногда мне снится самое невероятное. Никаких городов нет; их никогда не было и не бывало.
Говорят, кроме Комбината нет ничего.
Один день сменяется другим. Время тянется, как резина. Десять дней, двадцать, четырнадцать. Что больше, двадцать или четырнадцать? Четырнадцать, естественно. Это где-то между тридцатью и пятьюдесятью.
Я нетерпеливо жду перевода в отдел испытаний. Когда Надзиратели заглядывают в цех, я радостно вздрагиваю. И каждый раз всё оказывается зря. Они неизменно проходят мимо. Только однажды один из них остановился у моего рабочего места. Скорее всего, тот самый, что дал мне слово о скором повышении, хотя, возможно, и другой — все Надзиратели похожи друг на друга. Когда он поздоровался со мной, по их обычаю, долгим, вдумчивым обнюхиванием, я собрался с духом и спросил, когда же меня наконец повысят. Надзиратель строго качнул щупальцем и ответил: «Всему своё время».
Вчера моего коллегу, с которым я долго работал бок о бок, назначили испытателем. Весь цех провожал его дружными аплодисментами. Шум был как ливень. Я один не хлопал. Думал, умру от зависти.
Почему не я?
Надо работать усерднее, ещё усерднее, не жалея сил. Но вот чего я не понимаю — с каждым днём мне удаётся добыть всё меньше сырья, хотя вентили вывернуты на полную мощность. Капсулы вечно наполовину пусты. Наверное, Оборудование барахлит. Я чувствую себя выжатой досуха тряпкой. Как меня листвит!
В свободное время я всё чаще ловлю себя на том, что бесцельно брожу по тёмным коридорам цеха. Прямо сейчас я плетусь по узкому проходу, ведущему в столовую. На потолке жужжат и крутятся жестяные лопасти вентиляторов. Я веду ладонью по стене. Хлопья ржавчины сыплются на пол, как осенние листья. Осень. Осень. Да, осень, что бы это ни значило.
Из столовой доносятся приглушённые голоса и стук посуды.
Обед. Как я мог забыть про обед?
Автомат выдаёт мне железный поднос, миску жидкого крем-супа, ломоть хлеба и стакан сока. Глаза шарят по залу в поисках места.
— Эй, Олд Спайс!
Хиро… как его там, Хироси машет рукой. Он сидит со своей компанией в середине зала. Уже не стажёры, а полноправные работники Комбината. В чистых серебристо-синих комбинезонах. Так кто же тогда за столом новичков? Какой-то темнокожий парнишка в клетчатой рубашке, глаза выпучены от страха. А рядом Мауриц, щурится, хитро улыбается, что-то бормочет.
Я подсаживаюсь к Хироси и его приятелям.
— Привет, Олд! Как дела?
— Да, конечно.
— В смысле «да, конечно»? Я спрашиваю, как дела.
— Не думаю.
Хироси присвистывает. Я что-то не то сказал?
Хочу, чтобы все замолчали, я не могу разобраться в собственных мыслях. Они путаются, как провода Оборудования. Трудно думать под этот гвалт.
А что, если это проверка? Что, если он позвал меня нарочно? Я вглядываюсь в его насмешливое лицо. Точно. Надзиратели подослали его ко мне, чтобы проверить, гожусь ли я для работы в отделе испытаний.
— Ешь, ешь, — говорит Хироси. — Не буду тебя отвлекать.
И отворачивается, полностью потеряв ко мне интерес.
Итак, экзамен ты провалил. Сомнений нет. Прощайте, мечты о повышении. Всю жизнь проношу комбинезон добытчика… Как ни странно, сразу становится спокойнее, легче. Больше не к чему стремиться. Не о чем мечтать. Ну что ж, цех добычи тоже не так уж плох. Здесь по крайней мере всё мне знакомо. Это мой дом.
Хироси, довольный собой, рассказывает какую-то историю. Ну послушаем…
— Обычный день, я у Оборудования, две капсулы уже наполнил, достаю третью, и тут чувствую — кто-то подошёл сзади. Выключаю аппарат, смотрю — стоит Надзиратель. Нюхает, само собой. Жду, что он скажет. А он мне: «Ты прекрасно справляешься, хвалю». Представляете?
— Да ладно, — у рыжей даже рот открывается.
— Не ладно. А потом скрестил щупальца и говорит: «Доложу о твоих успехах руководству. Считай перевод в отдел испытаний делом решённым».
У меня ком в горле. Не могу проглотить.
— Умница ты, — говорит рыжая. — Я всегда знала, что у тебя получится.
— Хироси, дружище! — пухлый усач хлопает друга по плечу. — Молодчина!
Это несправедливо. Несправедливо, неправильно, нечестно. Какой у этого выскочки стаж? Хитрый молокосос, лезет вверх по моей голове.
Я чувствую себя ничтожеством. Надзиратели меня обманули. Хуже того — вытерли об меня свои щупальца.
Хироси вдруг хмурит лоб. Смотрит на стол стажёров и кричит:
— Эй, Мауриц! Хватит парню голову морочить.
— Что?
— Что слышал. Ни черта ты не знаешь.
— Неправда. Я знаю всё. Я даже Продукт видел. И не раз, между прочим.
— Не гони, всё равно не поверю.
— Я буду смотреть, как ты забудешь собственное имя. И буду смеяться, ох буду хохотать.
— Ехал бы ты отсюда, дальнобойщик недоделанный!
Я не хочу никого видеть и никого слышать. Пулей вылетаю из кабинета, так и не узнав, что ответил Мауриц.
Я сижу у Оборудования — руки на пульте, очки плотно прижаты к лицу. Работа не идёт. Мелькают образы, один сменяет другой: ресторан под открытым небом с большим прудом посередине; огромный белый лайнер, весь исколотый крошечными окошками; небоскрёбы, отражённые в стекле других небоскрёбов; рыбный рынок. Ворота, заборчики, а за ними аккуратные двухэтажные дома с балконами и телевизионными антеннами.
Вытаскиваю капсулу из Оборудования. Пустая, как моя голова.
Говорят, Комбинат… забыл слово.
Внутри у меня всё плещется, всё трепещет, голова мотается, как у тряпичной куклы, — то ли счастье так на меня действует, то ли дорога просто слишком тряская. Фургон прыгает с кочки на кочку, как проворный зверёк с хвостом из белой пыли. За рулём сидит морщинистый старик в плоской бежевой кепке — не помню, как его зовут. Он хохочет, глядя на меня, подмигивает, и я смеюсь вместе с ним; я люблю смеяться, и люблю ехать по кочкам, очень люблю.
Я смотрю в окно на проплывающую землю, землю-землю-землю, ландшафт. Как всё-таки красив Комбинат. Слёзы наворачиваются на глаза. Такая красота! Над цехами — огромное, сухое небо, задрапированное дымом. Красные огни на трубах тлеют, как угли в остывающей золе.
Свершилось. Свершилось. Не могу поверить! Моя одежда сбылась — меня переводят в отдел испытаний Продукта. Как я мог сомневаться в слове Надзирателя, как мог перестать верить? Один мудрец сказал: немного нетерпения — и великие начинания гибнут. Или это мои слова? Как бы то ни было, не в этот раз, слава богу, не в этот раз.
Мы едем, едем долго. Едва ползём. За окном здания и трубы, трубы и здания. Надо бы что-то сказать, завести разговор, но язык почему-то плохо слушается, и слова не приходят на ум.
— Мне ап… ап…
— Аплодировали, — кивает водитель. — Да, да, весь цех аплодировал.
— Потому что я умный.
— Ты самый умный, дружище. Самый-самый.
— Я буду ис-пы-тывать Про-дукт.
— Будешь.
— Я достоин.
— Нет, знаешь, что я тебе скажу? Ты достоин самого лучшего, вот что.
Мы смеёмся вместе. Едем, следим за дорогой. Далеко ещё? Я уже устал. Комбинат и правда огромный.
Мне аплодировали. Видели бы вы лицо этого Хиро… Херо… В общем, видели бы вы его. А кстати, какое у него было лицо? Что оно выражало? Уже не помню.
Листва, наверное. Листвистее всякой листвы. Ну и ладно.
Поворот. Ещё поворот. Воздух темнеет. Загораются глаза фургона. В голове у меня всё светлеет. Череп как надутый шарик. Не будь у фургона крыши, я бы взлетел высоко-высоко, и никто бы меня не поймал.
Мы едем целую вечность.
Куда?
— Знаешь, кем я работал, пока меня не взяли на Комбинат? — говорит человек слева от меня. — Кажется, я тебе уже рассказывал. Но ты же ни черта не помнишь, а?
Фары — так ведь правильно, фары? — выхватывают знак со стрелкой и какой-то надписью. Я разглядываю буквы. Первая круглая, потом «е», потом «р», эту не знаю, эта как «б» со срезанным низом.
— Я был дальнобойщиком. Возил грузы по всей Европе, туда-сюда, дома почти не бывал. Забавно, да? Полжизни просидел там за рулём, и вот снова за рулём.
Я не очень понимаю, о чём он. Хочу сказать, что не понимаю, но не понимаю, как говорить.
— Эх, повидать бы ещё разок Роттердам. Жена, дети. Внуки, наверное, уже есть. Как они там? Заметили вообще, что я пропал? Может, им без меня лучше. Я ведь плохой муж. Из дальнобойщиков редко выходят хорошие мужья. — Он вздыхает. — Ханна тоже не святая, имей в виду. Всегда клялась мне, что ни за что, ни с кем, но я же не дурак. Муж неделями в отъезде — сам подумай.
Он выкручивает руль вправо.
— Ещё хотел бы знать, кто выиграл Эредивизи. Надеюсь, «Фейеноорд». В прошлом году выиграл ПСВ, это я знаю точно. Стажёр-бельгиец сказал. Оказался футбольным болельщиком. Думаешь, почему я подсаживаюсь к новеньким в столовой? Они пока всё помнят, рассказывают новости. Не в курсе случайно, кто у американцев сейчас президент? С вами, безмозглыми, толком не поговоришь, а у этих ещё голова на месте. Жаль, что ненадолго. Но больше всего я скучаю по сигаретам. Сейчас бы закурить. Хотя, если бы мне сказали: давай, Мауриц, старый ты чёрт, катись обратно в Голландию, — я бы крепко подумал, соглашаться ли. Слишком давно я здесь, ко всему привык. Комбинат — это, считай, я, а я — это Комбинат.
Фургон тормозит и останавливается у металлических ворот.
— Ну вот и приехали, — говорит он. — Вылезай.
Человек открывает дверь, помогает мне спуститься. От радости я забыл, как двигать ногами.
— Я кое-что знаю о Комбинате, Джейми, — говорит человек.
Как он меня назвал?
— Иногда я думаю: вам, добытчикам, повезло. Я даже просился к вам в цех, ещё до того, как ты появился. А потом смотрю на тебя и на таких, как ты, и понимаю — нет. Вот что здесь, — он стучит пальцем по лбу, — вот что здесь важнее.
Я стою. Темень, только ворота светятся. Человек меня обнимает.
— Всё, иди. Дальше меня не пустят.
Я иду. В груди колотится. Продукт. Испытаний. Отдел. Продукт. Испытаний. Продукт.
Ворота открываются.
Светло.
Выходят двое, обматывают меня шнурами, несут. Не люди, другие. Не как я или тот человек. Они несут меня в светлую комнату, ставят. Их шнуры растут из их тел, мокрые, такие мокрые. Они меня обнюхивают, раздувая ноздри.
— От него не пахнет воспоминаниями, — говорит один.
— Совсем не пахнет, — вторит другой.
Они поворачивают меня, ощупывают.
— Вот это качество. Превосходный продукт.
— Да, чудесный, первосортный продукт. Никакого запаха.
Они снова меня обнюхивают.
— Слушай, ты никогда не задумывался, как мы вообще попали сюда, на Комбинат?
— Я по таким поводам не завожусь и тебе не советую.
— Неужели совсем не скучаешь по дому?
— Отработаем смену — тогда и скучай сколько влезет. Наше дело маленькое — испытать продукцию, верно? Сейчас ещё семь единиц подвезут. Давай эту быстро упакуем, не хочу тут всю ночь торчать.
Они кладут меня в коробку. Закрывают.
Темно.
Автор: DesperateCause
Источник: The Combine