Игра, в которую мы играли

Это было в конце шестого класса, когда я перестала ходить на дни рождения. Мне хотелось бы думать, что, пока мы взрослели, матери перестали заставлять детей звать в гости весь класс, а я просто оказалась за пределами их тесных компаний, и потому меня никуда не приглашали. Но, честно говоря, дело не в этом, и чем больше я думаю, тем яснее вспоминаю, почему на самом деле перестала ходить.

Эта история вернулась ко мне где-то с месяц назад, и с тех пор не даёт покоя. Я хожу из угла в угол и не сплю неделями, пытаясь вспомнить каждую мелочь о той ночи. Я даже снова начала пить таблетки; пришлось соврать, чтобы их достать, но я надеялась, что они помогут вытащить воспоминания, которые мой разум почти совсем закопал.

Впервые я вспомнила ту ночь, когда сидела с приятелем в баре в центре Огдена. Мы пытались смыть паршивый рабочий день весельем, и тут приятель задал мне вопрос, от которого я опешила. Он спросил, какой самый худший день в моей жизни, ведь наверняка бывали и хуже сегодняшнего. Я, как обычно на глупые вопросы, фыркнула, открыла рот и поняла, что не знаю, что ответить. Просто зависла. Об этом я раньше даже не задумывалась, а теперь вот думала долго и всерьёз. Думала так долго, что приятель перешёл к другому вопросу, какому именно, не помню. Помню только, что будто что-то покусывало края моего мозга, пытаясь его расшевелить.

Примерно тогда вечер начал расплываться, и через час я попросила счёт. Это был уже четвёртый круг, и я как раз протягивала карточку, когда меня накрыло. Именно накрыло, как грузовиком. Всё разом оказалось тут, словно это воспоминание было со мной всегда. Я вспомнила и затихла, по-настоящему притихла. Одеревенело повернулась к приятелю, который уже был хорош, и наклонилась к нему. Клянусь, он подпрыгнул, заметив меня краем глаза. Я на беднягу не в обиде: выглядела я, наверное, наполовину как из преисподней. А когда он неловко мне ухмыльнулся, я улыбнулась шире, чем когда-либо в жизни. Я махнула ему, чтобы придвинулся, взбудораженная и слегка встревоженная от мысли, что сейчас расскажу настоящую жуть. Он неуверенно послушался. Я хрипло прошептала ему на ухо: «Кажется, я почти вспомнила день хуже этого». Вот тогда я и рассказала ему про игру.

Называлась она «Призраки на кладбище», и мы играли в неё почти на каждой вечеринке в нашем квартале. В наших краях это было так же обыкновенно, как ходить в церковь по воскресеньям. Все дети её любили, и я тоже, но водить меня никогда не выбирали. Наверное, потому что те, кого мы считали главными, не любили меня так, как остальных. Я была тихой и неловкой, особенно в детстве, потому что родилась на месяц раньше срока и чуть не умерла при этом. Теперь я люблю говорить, что первым моим поступком в жизни была попытка из неё уйти, но тогда мне было не до смеха.

Короче, врачи говорили, что из-за этого я немного особенная, понимаете. Другим детям это во мне не нравилось. Я вечно витала где-то в своём мире, и мне было трудно запоминать всякое вроде имён. Из-за этого я так ни с кем и не сошлась, кроме одной девочки, Элли, которая была такой же смешной, как я. Но, в отличие от меня, она была популярной, и друзей у неё было полно. Помню, всё случилось у неё дома. Ей, кажется, исполнялось двенадцать, и вечеринка была большая. Наверное, самая последняя большая вечеринка в нашем районе.

Нас, детей, там было человек тринадцать, и соток двадцать двора для вечерних игр. Тринадцать детей, и я знала из них только одну, саму Элли. И всё. Я надеялась провести вечер, играя с ней, но она весь день была занята разговорами с мальчиком, который ей нравился, по имени Мэтт. Мэтт был новеньким в нашем квартале. Высокий и тощий, с самыми пушистыми белыми волосами, какие я видела. Я его ненавидела: он был злой, и было в нём что-то ужасное. Но Элли этот пацан очень нравился, и почему, я до сих пор не могу сказать.

Праздник начался около полудня, и когда все собрались, мы для начала сыграли в комнатную игру, пока за окном темнело. После долгих споров компания остановилась на игре, которую мы называли «дом с привидениями». Дети проходили парами через самодельный дом с привидениями, устроенный остальными, а те пытались их напугать. Кто напугал первым, тот и выигрывал.

Когда пришла моя очередь идти, я знала, что сломаюсь сразу: пугали меня легко тогда, и до сих пор легко. Я совсем не обрадовалась, когда мне в пару достался Мэтт, а не Элли, но послушалась, когда нас прогнали наверх, чтобы мы не слышали, что они замышляют. За окном темнело, скоро нас должны были выпустить играть на улицу. Я старалась смотреть в окно, а не на Мэтта, сидевшего рядом. Ему, похоже, было нехорошо. Он кашлял и странно дышал, будто что-то застряло в горле. Через минуту он охрип так, что я уже собиралась спросить, всё ли в порядке. Но когда я повернулась к нему, он громко откашлялся в ладонь, и всё: голос опять стал нормальным. Он уставился на меня своими широкими голубыми глазами, а я отвела взгляд, чувствуя себя глупо и отчаянно неуютно.

Через несколько минут дети позвали нас вниз, чтобы мы прошли через дом с привидениями, и пока мы шли по тёмному коридору, Мэтт снова стал странно дышать. Сначала это было почти незаметно, пока он вдруг не положил голову мне на плечо лицом вниз. Я не знала, как он там оказался и когда успел так близко наклониться, но вот он уже лежал у меня на плече. Остальные всё ещё пытались нас пугать, хватали за лодыжки, выскакивали из углов. Одна девочка изображала какого-то монстра, бормотала и махала когтями у меня перед лицом, но мне уже было не до них. Единственное, что пугало меня в тот момент, был Мэтт.

Я шаркала вперёд, слишком напуганная и смущённая, чтобы сказать хоть слово Мэтту или кому-то ещё. Никто, кажется, не замечал и не волновался, что он положил голову мне на плечо. Это было так нереально: он был намного выше меня, не меньше чем на фут. Не могу сказать, как он это проделал, и голова у него была ужасно тяжёлая. Я начала потеть от её веса. Наконец я не выдержала и начала что-то говорить, как вдруг он схватил меня за руку и очень сильно сжал. Пальцы у него были такие холодные, что я вскрикнула от боли и испуга.

«Я сделала это! — крикнула какая-то девочка у меня сбоку. — Я заставила её закричать, значит, я выиграла!» Остальные дети разочарованно застонали и, выбираясь из своих углов, стали собираться вместе. Я моргнула: комната внезапно наполнилась светом, все обсуждали, что делать дальше. Мэтт больше не лежал головой на моём плече. Я смахнула слезу и стояла, глядя, как они болтают между собой. После этого мама Элли позвала нас наверх за подарками.

Хотела бы я, чтобы ночь на этом закончилась, правда, но когда все подарки были распакованы, а торт съеден, мы вышли во двор играть в долгожданную игру. Правила, как мы их соблюдали, были просты, вот как я их помню: один человек был призраком, а все остальные должны были от него прятаться. Он закрывал глаза и считал до десяти, а все выбирали место, где спрятаться. Потом призрак ходил по двору, и если подходил слишком близко к тебе, ты должен был выскочить и крикнуть: «Призраки на кладбище!» Тогда все бежали изо всех сил и искали новое укрытие. Если призрак тебя касался, ты становился новым призраком, и игра начиналась снова. Просто, но весело, и играть мог кто угодно, даже я.

Мне было страшно играть, но я думала, что если держаться подальше от Мэтта, то всё будет хорошо. Мы сыграли несколько раундов, пока не стемнело. Когда пришло время последнего раунда, Мэтта осалили, и он стал водящим. Меня это встревожило, и я спряталась в кустах на дальнем конце двора, стараясь оказаться как можно дальше от него. К тому времени уже стало совсем темно, и я знала, что скоро мы разойдёмся. Когда вылезли сверчки, вылезли и комары, а быть покусанными никому из нас не хотелось. Было прохладно, я потёрла руки и почувствовала мурашки.

Дыхание жарко касалось коленей: я забилась в весьма неудобную позу, зато спряталась хорошо. По крайней мере, мне так казалось. Я слушала, как считают, слышала визгливый смех вдалеке, потом шиканье. Через несколько минут я задумалась о своём и очнулась, только когда кто-то на другом конце лужайки крикнул: «Призраки на кладбище!» Услышав это, я неловко вскочила, ожидая увидеть, как остальные дети бегут врассыпную от призрака. Вместо этого всё поле моего зрения заполнило очень близкое лицо Мэтта.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а ноги подкосились, и вскочить как следует у меня не вышло. Я тяжело упала, ударившись подбородком о траву. Потёрла лицо, встала на колени и в ужасе, широко раскрыв глаза, посмотрела на Мэтта. Мэтт присел на корточки, двигаясь как вода. Он был таким быстрым, что не успела я опомниться, как он коснулся ладонью центра моей груди. Это было нежно, но пришлось на грудину, и слегка обожгло. Я потёрла то место, куда он ткнул, и поёжилась. Знаю, было темно, знаю, и в темноте всякое мерещится, но в тот момент у него был такой чрезмерно радостный вид. Как будто он только что услышал лучшую новость в своей жизни. Счастливее он выглядеть просто не мог. Иначе его лицо разорвалось бы прямо там. В этом я уверена.

«Теперь твоя очередь, — говорит он мне. — Ты водишь».

«Ты сделал мне больно», — говорю я ему, но он просто сидит и ждёт, пока я встану. Я медленно поднимаюсь, всё ещё придерживая место, куда он ткнул, и пытаюсь разглядеть в темноте его лицо. Оно дёргается и пляшет, как все лица ночью, но что-то в нём не так. Оно будто перемешано. Лучше всего я могла бы описать это так: лицо у него как рябь на воде, отражающая то, что перед ней. Я стою и смотрю на него какое-то время, пока он не заговаривает снова.

«Считай», — говорит он.

«Что?» Но тут я вспоминаю про игру, и губы у меня дрожат.

«Закрой глаза и считай», — говорит он. Голос не угрожающий, но я не могу воспринять его иначе.

Я зажмуриваюсь изо всех сил, надеясь, что он просто убежит. Но слышу, как он приближается. Я не смею шевельнуться. «Раз…» — робко говорю я. Слёзы уже текут, горячие, я даже руку не поднимаю, чтобы их вытереть; просто продолжаю считать. «Шесть…» Он уже прямо передо мной, я чувствую его дыхание на лице. И слышу его тоже, этот хриплый звук, как будто кто-то пытается откашлять желчь. Воняет чем-то ужасным; я и сейчас могу вспомнить этот запах, если постараюсь. И вот, после целой вечности, я досчитываю до десяти и слышу, как шаркающие ноги отдаляются от меня большими шагами.

Глаза я открываю не сразу. Стою, дрожу и всхлипываю, чувствуя себя дурой, потому что не может быть, чтобы я видела и слышала то, что мне показалось. Это всё у меня в голове, потому что я особенная, как говорит врач, и голова со мной играет шутки. Я твержу себе это. Потом медленно разлепляю веки. На улице так темно, что я едва различаю очертания двора. Я медленно поворачиваюсь, оглядывая густую тьму, выбираю направление и иду. В каждом закутке, в каждом укрытии проверяю, не сидит ли кто, ожидая увидеть хоть что-нибудь. Ожидая, что Мэтт выпрыгнет и заорёт на меня. Но не выпрыгивает. Никто из них так и не выходит.

Я обыскала весь двор сверху донизу, но никто так и не вышел. Даже Элли. Больше я никого из тех детей не видела. А потом я вообще ничего не помню. Всё просто пропало. Когда я рассказала это приятелю, он чуть не обоссался от смеха. Я говорю ему, что это правда и что я помню большую часть, только не всё, потому что у меня не всё в порядке с головой.

Но ясно, что ничего из рассказанного до него не дошло. После этого я никому больше не рассказывала, по крайней мере пока мой племянник Джон не пришёл помочь с сантехникой. Когда я рассказала ему, он сказал, что в таких местах, как это, есть люди, которые могут что-то знать об этой игре. Люди, которые не сочтут меня сумасшедшей. Вот я и подумала, что попробую и напишу здесь. Я не сильна в таких онлайн-делах, но у меня заканчиваются места, куда идти, и то, что можно искать. Так что пожалуйста, если кто-то слышал об этой игре или сталкивался с чем-то подобным, дайте мне знать.