Как усыпить бешеную собаку

В детстве я много раз читал «Как убить пересмешника». Вернее, не столько читал, сколько мне много раз её читали вслух.

Мои отец и мать оба были юристами. Отцу эта книга особенно нравилась, он взял Аттикуса за образец — пример для подражания не только доктору права, но и вообще любому, кто живёт в нашем обществе.

Меня страшно захватывал один конкретный кусок книги. Тот, где Аттикус убивает бешеную собаку, которая вдруг появляется. Он берёт винтовку и тут же, на месте, застреливает её — делает то, что должно быть сделано.

Бешеное животное слишком опасно, чтобы позволять ему бегать на воле. Оно уже мертво в тот миг, когда ты видишь пену у него на морде, — мертво и похоронено. Меня поражала точность выстрела. БАХ — зверь падает замертво, и все в благоговении смотрят, как дело сделано.

Мне за эти годы пришлось усыпить немало собак. Никчёмных паршивых дворняг, которые в основном только путались под ногами. Никто по ним не скучал бы.

Первый раз мне было лет одиннадцать. Я был в восторге от возможности последовать отцовскому образцу мужчины. Был там один щенок, который всё действовал мне на нервы — играл слишком грубо, лаял слишком громко, кусался и скулил.

Отвёл его на задний двор и проломил ему голову камнем, который был мне почти не по силам поднять над его головой. Управился ударов за три.

Закопал его глубоко на заднем дворе за кустами, пока мама с папой не вернулись из суда. Мы втроём исполнили свой долг и вершили в тот день правосудие, более-менее. Их мальчишка вымотался, играя с другом весь день на ручье, решили они, — глядя на всю грязь и пот у меня на теле да ещё на мою нервозность, которую приняли за обычную мою гиперактивность.

Я разбирался с теми многими собаками, что подбрасывала мне жизнь. Они брали больше, чем могли прожевать, кусали не те руки — и с ними кончали. Иногда я так к этому привыкал, что мысли уплывали, и я обнаруживал, что устало вбиваю им кишки в каком-нибудь переулке, — я чистил улицы и мог увлечься.

И не всегда по своей прихоти мне приходилось это делать. Нередко люди звали меня разобраться с их собственными проблемными собаками. Ничего, платили хорошо, потому что больше никто за это не брался.

Мамы с папой почти не было рядом, понимаешь? У них было слишком много работы, куча долгих часов; я, считай, вырастил себя сам. В каждой семье есть паршивая овца, а я был единственным ребёнком, так что мне и досталось нести этот крест, наверное. К концу подросткового возраста я болтался по улицам, а однажды ушёл и не вернулся, связался с кучкой мясников, которые меня приютили, — забойщиками свиней, резниками овец и усыпителями собак.

Я делал только то, что считал нужным. Хотя мне это нравилось, это заметно. Было приятно, я хорошо следовал отцовскому примеру, я вершил правосудие, я оберегал людей от чумы, чуешь?

Время от времени я попадал в новости. Ну, не я, а мои подвиги. В городе гибнет много животных, так что мало кому есть дело, но иногда я в итоге калечил человека или, может, убивал породистую псину какого-нибудь богатого хмыря.

Меня, по сути, не в чем винить. В этой каше и суматохе тебя так закручивает, а инструменты для дела становятся всё разрушительнее, ведь порой приходится убивать целую стаю бродячих. Стволы, автоматы. Пройди квартал и перестреляй этих тварей. Кого-то в потасовке зацепишь. Некоторым из нас было не особо-то дело до других людей.

Тебя застукает старуха Джонсон, когда ты пинаешь щенка в переулке, и она поднимает из-за этого крик — и что тогда прикажешь делать? Так же надо было, разве нет? Иногда всё жёстко.

Проблема с тем, что ты в чём-то хорош, в том, что становишься всё небрежнее. Оступаешься; халтуришь. Меня это тоже начало доставать, понимаешь? Методы всё небрежнее, и разум уплывает всё дальше.

Я себя запустил. Погубил меня несчастный случай, поверь. Я в итоге убил человека. Совсем без нужды, никакого толку в том, что я сделал той ночью. Я тогда всё время был на взводе; дерьмо начало реально доставать. Наркотики, алкоголь, тяжёлые штуки, мужик. Весь параноик, чистый шизик.

Нажрался в баре и не мог сам добраться домой, дружки высадили меня далеко за городом и, наверное, забыли дорогу назад, хотя сказали, что скоро вернутся. Поймал попутку с мужиком, который ехал в ту же сторону.

Мужик поначалу казался нормальным. Мы болтали, трепались о разном. Но время от времени он отпускал мелкие походя брошенные замечания. То «по тебе не скажешь», то «не верю я тебе». И косился на меня так — эти мутные, недоверчивые взгляды. Мне это не нравилось.

Меня начало трясти, когда этот гад велел мне «сбавить тон», пока я говорил. А потом — последняя капля. Урод щёлкнул на меня пальцами, будто я какая-то чёртова собака.

Кем он себя возомнил? Дворняга теперь командует мной? Щёлкает пальцами, чтобы привлечь моё внимание, и всё такое; тут мне кровь бросилась в голову. Схватил гада за горло и принялся разбивать ему нос. Он уже даже не сопротивлялся, скулил, как плачущий щенок, захлёбывался своей кровью, как котёнок, которого топят в мешке.

Я бил его головой о торпеду. Схватил дворнягу за горло, вгрызся поглубже, изодрал ему артерии. Схватил за волосы и колотил его башкой о водительское стекло, много-много раз. Разбил стекло и продолжал, пока не услышал, как трещит его череп, и это было как бить мокрой губкой о стену. Сухие удары, которыми его череп медленно отскакивал ко мне, превратились в мокрые шлепки, которые с каждым разом всё сильнее сопротивлялись, когда я снова оттягивал его скальп для очередного удара. Скоро я держал в руке пучок волос, мяса и кости.

Я пришёл в себя, когда почти совсем выдохся. Всё тело выкрашено красным, как и весь передний ряд сидений, руки изрезаны, моя и его кровь смешивались в трясущейся чаше мышц и дрожащей, подстёгнутой адреналином ярости. К тому времени машина остановилась на обочине, чудом не разбившись. Я перевёл дух и вышел.

Едва я сделал несколько шагов по дороге, я увидел оленье семейство. Самку и её оленят. Я мог бы просто идти дальше, понимаешь? Пойти в другую сторону. Меня они всё равно толком не видели — не под той маской из крови, что я носил. Они попятились и бросились бежать, и в тот миг я почувствовал себя хищником с пеной у рта, который хочет гнаться, кровь стучит, а разум заточен на одно — поймать их; это выражение испуга и беспомощности в широко раскрытых глазах — приглашение к дикости.

Поймать их оказалось на удивление трудно. Самки бегают быстро, а оленята легконоги. От адреналина все становятся куда быстрее, но я вымотался, а они бежали за свою жизнь. Они пронзительно кричали, торопливо скача прочь.

Недалеко по дороге меня повязали легавые. Семейство привлекло внимание всех вокруг — вопили, кричали, показывали на меня пальцами. Я попытался убежать и какое-то время держал приличный отрыв, но они спустили на меня служебных псов.

В тот момент я вроде как сдался, понимаешь? В смысле, щенка я бы не тронул, у меня слабость к пушистым созданиям. Они грызли и рвали меня, а я так это и оставил. Наверное, я это отчасти заслужил. У меня в детстве был щенок, и я любил маленького проныру. Он умер от старости, и другой собаки у меня после него не было, меня это подкосило. Я так и не смог заставить себя причинить вред невинному существу.

По дороге в участок они все орали на меня — животные. Овцы и собаки в одном хоре возмущения. Я видел их лица, все до одного. В толпе я это увидел — у многих были красные глаза и пена у рта, бешеные твари, лицемеры.

Теперь я здесь, в свинарнике. Скотобойней я его зову. Все эти паршивые дворняги с пеной у рта, глаза в прожилках оглядывают тебя с головы до ног, готовые выгрызть тебе горло. А легавые сверху смотрят на нас точно так же, пускают слюни на свою форму и визжат, когда выпадает случай отметелить бродягу. Насилие за насилие.

Всё это к чёрту. Я иногда смотрю на себя в зеркало и вижу свои налитые кровью глаза и капающий рот. Ты тоже напуган, знаешь? Как заяц, уставившийся на хищника. Хотел бы меня отделать, а? Я это в тебе вижу, вы все бешеные.

Я и сам такой же. Я всё понимаю, знаешь? Я понимаю, что это место, куда попадают такие, как я, но, может, это уже перебор, нет?

В конце концов, кое-каким людям я и вправду навредил, но усыплял я только бешеных собак.

Отрывок из расшифровки интервью с приговорённым к смертной казни Ричардом Ф. Хейгрейвом, осуждённым за убийства первой и второй степени, вооружённое ограбление, хранение наркотиков и нанесение тяжких телесных повреждений.