Кажется, я не настоящий

Я родился 10 июня 1992 года. По крайней мере, так написано в моём свидетельстве о рождении. Сам я, разумеется, этого не помню. Больше того — у меня нет ни единого воспоминания о жизни до десяти лет.

Первое моё воспоминание — яркое. Просто мальчишка, зовущий меня по имени. По имени, которое до той минуты, кажется, и не было моим.

— Томас?

Я поднял глаза и увидел веснушчатого рыжего мальчишку лет десяти — он смотрел на меня и улыбался до ушей.

— Ты и правда здесь!

Помню, я растерялся. Я понятия не имел, где нахожусь и что здесь делаю. Но почему-то чувствовал связь с сидящим передо мной мальчиком. Я порылся в памяти.

— Дэниел? — выговорил я не без труда: поначалу говорить было тяжело. Я не знал, из какого уголка головы всплыло это имя.

Его улыбка стала ещё шире. И с того дня мы были неразлучны.

У меня не было родителей. Или, если и были, я их не помнил. Я не знал, откуда я взялся, в каком доме жил, даже какая у меня фамилия. Я знал, что я Томас, потому что так меня называл Дэниел. И мне этого хватало.

Я жил у Дэниела. Он приносил мне перекусы и еду и говорил, когда пора есть. Оглядываясь назад, я не припомню, чтобы когда-нибудь по-настоящему чувствовал голод. Я просто знал: если Дэниел принёс к себе в комнату бутерброд и сказал, что время обеда, — значит, надо есть.

По ночам я спал на полу рядом с его кроватью, на подстилке из одеял. Мы допоздна болтали, смеялись, играли. Он рассказывал мне, что было в школе или в поездке, а я слушал. Иногда он спрашивал, что я думаю о чём-нибудь, но я, кажется, ничего не думал, пока он сам мне не скажет. Я не знал, чем занимался до встречи с ним. Но это, кажется, было не так уж важно.

Одно в те первые дни меня удивляло. Мне всегда приходилось прятаться, когда кто-то из его родителей поднимался наверх. Я толком не понимал зачем, но делал, как велел Дэниел.

Эта беззаботная, счастливая жизнь продолжалась какое-то время — пока не кончились летние каникулы и Дэниелу не пришлось вернуться в школу.

— А мне разве не надо в школу? — помню, спросил я, не представляя, чем буду заниматься целыми днями, пока его нет.

— Да ну! — сказал он. — Просто жди, пока я вернусь. Я приду не позже четырёх.

Помню, я был уверен: раз так говорит Дэниел, значит, мне и правда не надо.

— А, ещё одно. — Дэниел закинул рюкзак на плечо. — Если мама войдёт сюда, пока меня нет, ты должен спрятаться. Залезь в шкаф и сиди тихо-тихо.

— Хорошо, — кивнул я.

Потом Дэниел крикнул: «Иду!» — матери, которая звала его откуда-то снизу. Махнул мне рукой и вышел, закрыв за собой дверь.

Я делал, как сказал Дэниел. Он говорил, что родители целыми днями на работе, так что вряд ли они поднимутся наверх и найдут меня. Мне нужно было только не мозолить глаза и прятаться, если кто-то войдёт в комнату. Проще простого. Так мне, во всяком случае, казалось.

Несколько дней всё шло хорошо. А потом однажды днём я услышал, как необычно рано открылась входная дверь.

Дэниел?

Я ждал, что он поднимется. Но минут через десять, когда послышались приближающиеся шаги, это была не быстрая поступь Дэниела, взбегающего по лестнице. Шаги были медленнее и размереннее.

Из-за двери донеслось негромкое напевание. Потом щелчок выключателя в ванной. Где-то в коридоре открылся шкаф. Я понял, что это его мать.

Я бросился прятаться, но, открывая дверцу шкафа, случайно задел стопку игрушек, что кое-как лежала на соседней полке. Они с грохотом посыпались на пол, а поднять их я не успевал — мать была уже рядом. Я забрался в шкаф и закрыл за собой дверцу. Напевание смолкло. Мать Дэниела приближалась.

Я услышал, как медленно открывается дверь комнаты, а потом — её голос.

— Есть кто?

Я не ответил. До сих пор Дэниел неплохо меня прятал, и мне не хотелось всё испортить. Я услышал, как она вошла. Она увидела рассыпанные по полу игрушки.

— Странно, — пробормотала она.

Она огляделась, потом стала собирать их и складывать обратно на полку, напевая себе под нос.

А потом ушла. Я решил, что путь свободен. Пока через пару минут она не вернулась с корзиной белья.

Она принялась доставать из неё вещи и складывать их на кровати Дэниела: что-то раскладывала по ящикам, что-то вешала на плечики. Я затаил дыхание, когда она подошла к дверце шкафа с охапкой рубашек.

Я забился в угол так далеко, как только мог, но больше спрятаться было негде. Стоило ей открыть дверцу и посмотреть в мою сторону — и она бы меня увидела. Я свернулся в комок и постарался стать как можно меньше.

Она открыла шкаф. Стала развешивать рубашки, и несколько секунд мне казалось, что она меня не заметила. А потом она скользнула взглядом в сторону, и её глаза остановились на мне. Она вздрогнула, посмотрела ещё раз — и вскрикнула от неожиданности. Я вскочил на ноги, не зная, что делать.

— Ты кто? — спросила она, оглядывая меня с ног до головы.

— Я Томас, — сказал я.

Она совсем растерялась.

— Томас?

— Я друг Дэниела.

Она долго смотрела на меня.

— И что ты здесь делаешь? Почему ты был в шкафу?

— Жду Дэниела.

— А почему ты не в школе? — медленно спросила она.

— Дэниел велел его ждать.

Её лицо сделалось раздражённым.

— Ох уж этот мальчишка. — А потом она стала задавать мне вопрос за вопросом.

Как твоя фамилия? Какой у тебя адрес? Какой домашний телефон? Как зовут твою маму? А папу? Где ты живёшь? В какой школе учишься?

Я мог только смотреть на неё, качать головой да время от времени выдавливать «не знаю».

И я действительно не знал. Ни одного ответа.

Сначала она, похоже, решила, что я вру или что это какая-то шутка.

Она вздохнула.

— Я на тебя не сержусь, милый, — сказала она мягче. — Мне ты можешь сказать. Твои родители, наверное, волнуются.

Но я по-прежнему не мог ответить. И, не зная, что делать со странным мальчиком, которого её сын прятал в шкафу, как приблудного котёнка, которого ему не разрешали держать, она позвонила мужу. А вскоре, так и не добившись от меня ничего нового, — в полицию.

К тому времени, как Дэниел пришёл из школы, внизу, на кухне, меня уже расспрашивали двое полицейских. Дэниел вошёл в комнату и застыл. Потом увидел меня.

— Томас!

Он пробежал мимо ошеломлённых родителей и полицейских.

— Почему здесь полиция? — спросил он.

— А ты как думаешь? — строго спросила мать. — Кто он, Дэниел? Почему он прятался у тебя в шкафу?

— Это Томас! Мой друг! — сказал он так, будто это всё исчерпывающе объясняло. Родители озадаченно переглянулись.

Один из полицейских присел, чтобы оказаться вровень с глазами Дэниела.

— Послушай, приятель. Очень важно, чтобы ты сказал нам правду. Твоего друга, может, объявили в розыск. Родители наверняка его ищут. Где вы познакомились?

Дэниел на миг растерялся, потом уставился на свои ботинки.

— Он просто Томас. Он всегда был здесь, — тихо сказал он.

— Где?

— Здесь.

— У тебя дома?

— Ага.

— И давно он здесь?

Дэниел пожал плечами.

— Не знаю.

Полицейский вздохнул и покосился на напарника.

— А кто его родители?

Дэниел посмотрел на меня, я — на него. Ни один из нас не ответил.

Не добившись ничего толкового ни от кого из нас, полицейские в конце концов увели родителей Дэниела в другую комнату, чтобы поговорить с ними наедине.

Я сидел за кухонным столом, Дэниел сел рядом. Он наклонился ко мне и шепнул: «Не бойся». Я посмотрел на него. «Я не дам тебя в обиду». Я не очень понимал, что происходит.

Через несколько минут полицейские вернулись.

— Томас? — обратился ко мне один из них. — Нам нужно отвезти тебя в участок, приятель. Только пока мы не выясним, кто твои родители и где ты живёшь.

— Нет! — Дэниел вскочил. — Нельзя!

Мать схватила его за плечи и удержала, а полицейский мягко положил руку мне на спину. Меня повели к двери, и я оглянулся на Дэниела. Его глаза наполнялись слезами.

— Обязательно вернись, Томас!

Я кивнул.

Следующие несколько дней смазались в одно пятно. Меня отвезли в участок и снова задавали те же вопросы. Меня фотографировали. Куда-то звонили. Приходили разные люди, и каждый снова и снова спрашивал одно и то же. Как меня зовут. Кто мои родители. Мой адрес. Моя школа. Мой день рождения. Где я родился.

Я знал всего две вещи. Я Томас, и я живу с Дэниелом.

Со временем я узнал, что они перерыли все свои базы и ничего не нашли. Я не подходил однозначно ни под одно заявление о пропаже ребёнка — ни по штату, ни где-либо ещё. Без дополнительных сведений они не смогли отыскать ни медицинских карт, ни каких-либо записей, ни родителей, которые искали бы потерянного мальчика, похожего на меня по описанию. Совсем ничего. Они даже не знали, сколько мне на самом деле лет, пока возраст не прикинул врач.

Помню, я сидел в приёмной с суровой на вид женщиной, которая давала мне шоколадные батончики, пока полицейские и работники соцслужбы входили и выходили. В конце концов кто-то объяснил мне, что, если я и правда не могу сказать, кто я и откуда, им придётся передать меня под опеку государства, пока они не разберутся. Но разобраться они не смогли.

Так у меня появилось свидетельство о рождении. 10 июня 1992 года. Томас Доу. Фамилия должна была быть временной. Родители не указаны. Никакой истории. Никаких объяснений.

Для системы я был ребёнком с амнезией. Может, мои родители жили в глуши, вдали от всего, или ввезли меня в страну нелегально, а потом бросили. У них были версии, но не ответы.

Меня определили в детский дом семейного типа. Это был двухэтажный дом, где жило несколько детей разного возраста. Кто-то старше меня, кто-то младше. Люди, которые им заведовали, были вполне неплохими, но занятыми, а другим детям требовалось больше внимания. Мне там не очень нравилось. Я хотел обратно к Дэниелу. Я был уверен, что он тоже за меня переживает.

В ту ночь я закрыл глаза и подумал о его доме. Представил его комнату. Плакаты на стене. Игры и ночные разговоры. Как же я хотел вернуться.

Вскоре меня отдали в школу. Каждое утро я шёл к автобусной остановке, а днём меня привозили обратно. Школа мне не то чтобы не нравилась. Мне она давалась довольно легко. Я уже умел читать и считать в простых пределах. Я знал то, чему, насколько помнил, никогда не учился. Иногда учителя даже хвалили меня за что-нибудь, а я понятия не имел, откуда это знаю.

Друзей у меня было немного. Точнее, вообще не было. Другие дети пытались со мной заговаривать, но я, наверное, был не очень отзывчивым. Больше всего я думал о Дэниеле. Я расспрашивал про него чуть ли не каждого в классе. «Дэниел, а фамилия?» — обычно отвечали мне. А фамилии я не знал. Всё, что я мог сказать, — что он рыжий, с веснушками и с синим рюкзаком с покемонами.

Никто его не знал. Так что я проводил дни в ожидании и надежде, что он как-нибудь меня найдёт.

А потом однажды на обеде ко мне подошла девочка. Маленькая, в очках, с русыми волосами, собранными в хвост.

— Подруга сказала, ты ищешь Дэниела. — Говорила она весело.

Я поднял на неё глаза и кивнул.

— Дэниел Лэнгстон, да? Рыжий?

Я был не совсем уверен. Но звучало похоже. Он ведь и правда рыжий. Я снова кивнул.

Она широко улыбнулась.

— Я знаю Дэниела.

Впервые с тех пор, как меня пристегнули на заднем сиденье полицейской машины и увезли, я почувствовал что-то похожее на радостное волнение.

— Наши мамы работают в одном месте, — объяснила она. — Мы вместе ходили в садик.

Она села напротив. Её звали Ребекка. Друзья звали её Бекки.

— Он не в нашей школе. Откуда ты знаешь Дэниела? — спросила она.

Я не знал, что ответить.

— Он мой друг.

Похоже, этого ей хватило.

— Ясно. — Она снова улыбнулась; одного переднего зуба у неё не было.

— Ты знаешь, где он живёт?

Она покачала головой.

— Нет. Извини.

Разочарование, видимо, ясно проступило на моём лице, потому что она тут же добавила:

— Но я могу узнать для тебя!

— Правда?

— Конечно. Спрошу у мамы после школы.

— Спасибо.

Мы просидели вместе до конца обеда, и состоял он в основном из того, что я кивал в такт её вопросам и рассказам. Когда обед кончился, она пообещала всё выяснить.

На следующий день я ждал её за обеденным столом. Помню, как сидел в столовой, глядя на дверь, и считал секунды до того, как в проёме появится её русый хвост. Наконец она пришла. Она обвела зал взглядом, наконец увидела меня и направилась прямо ко мне, чуть ли не вприпрыжку, с широкой улыбкой во всё лицо.

— Эй, — возбуждённо крикнула она, ещё не дойдя полкомнаты. — Я узнала!

Она сказала, что Дэниел живёт на другом конце города, в районе под названием Гленридж.

— Это где?

Она пожала плечами.

— Не знаю.

Но это было неважно. Теперь у меня было место. Гленридж. То, на чём можно сосредоточить поиски.

На следующий день я сбежал из детского дома. Взял деньги на обед и сел на городской автобус, про который мне сказали, что он идёт в сторону Гленриджа. Ехать было всего минут тридцать, но каждый раз, когда автобус останавливался, чтобы кого-то подобрать или высадить, я едва мог усидеть от нетерпения.

Я думал, что, добравшись, тут же его найду. Может, Гленридж — это название его дома, — помню, подумал я. Но автобус остановился у района, который казался лишь смутно знакомым.

Я огляделся и пошёл. Обыскивал улицу за улицей, разглядывая по пути дома. К наступлению темноты я так и не нашёл ни следа. Но шёл дальше. Не знаю, сколько я уже брёл, когда наконец увидел впереди знакомое. Дом, который узнал. Потом ещё один. Это были дома, которые я видел с заднего сиденья полицейской машины, когда смотрел назад в окно, пока меня увозили от дома Дэниела.

Я понял, что это то самое место. Я бежал мимо домов, пока не оказался у двери Дэниела, и постучал. Через минуту дверь открыла его мать. Она смотрела на меня сверху вниз.

— Томас?

— Можно мне к Дэниелу?

Она словно не могла решить, что сказать дальше. Посмотрела на улицу у меня за спиной — наверное, искала, на чём я приехал. Не успела она открыть рот, как из-за её спины раздался взволнованный голос Дэниела.

— Томас?

Стоило ему показаться, как его лицо тут же изменилось: наши глаза встретились, и он расплылся в широкой улыбке.

— Это Томас!

Он подбежал к двери, схватил меня за руку и втянул внутрь.

— Мам, можно он останется на ночь? Ну пожалуйста!

Мать посмотрела на него, потом на меня.

— Томас, как ты сюда добрался? Кто-нибудь знает, что ты здесь?

Я покачал головой и сказал, что приехал на автобусе. Она вздохнула.

— Тебя ведь будут искать. — Она посмотрела на Дэниела. — Мне надо кое-кому позвонить. Сообщить, что он здесь.

Дэниел запротестовал, глаза у него наполнились слезами. Увидев их, я тоже загрустил. Но больше всего я был счастлив. Дэниел был рядом. Только это и имело значение.

Полиция приехала позже той же ночью, и меня отвезли обратно через весь город. В следующие месяцы так было ещё много раз. Как только выпадала возможность, я уходил из школы или из детского дома и ехал на автобусе к Дэниелу. Пару раз я даже пытался пройти весь путь пешком. По крайней мере, пока меня не останавливал кто-нибудь из взрослых с вопросом, что я делаю один, или пока за мной не приезжала полиция.

Но всякий раз, когда мне удавалось добраться, Дэниел изо всех сил старался прятать меня как можно дольше. Меня всегда довольно скоро обнаруживали. Меня находили его родители или звонили из детского дома. И меня увозили обратно.

Иногда родители Дэниела сами устраивали так, чтобы мы могли побыть вместе. Они видели, что мы практически неразлучны, и шли на всё, чтобы мы встречались. Это были лучшие дни.

Чем старше мы становились, тем больше у нас было свободы. В средней школе мы виделись чаще, а потом попали в одну старшую школу. К тому времени я сбегал из детского дома столько раз, что был практически бездомным. Я всё больше времени проводил у Дэниела. Его родители к тому моменту поняли, что я никуда не денусь. Что я всегда буду возвращаться. И в конце концов они перестали с этим бороться.

Я проводил у них выходные. Иногда целые недели. Мы с Дэниелом всё делали вместе. А когда началась старшая школа, рядом всё чаще была и Ребекка. Они с Дэниелом знали друг друга с детства, и она тоже стала одной из моих самых близких друзей — правда, в основном потому, что Дэниелу, похоже, нравилось, когда она рядом.

Её, кажется, совсем не смущало то, что я не помню, откуда я родом. Она никогда не относилась ко мне как к чудику. Она была просто Ребеккой — старше, но такой же весёлой и доброй, как в тот день, когда представилась мне за обеденным столом в начальной школе и пообещала снова свести меня с Дэниелом. Долгое время они вдвоём были единственным постоянным в моей жизни.

Когда Дэниел получил права, свободы стало ещё больше. Мы часами катались на машине. Ели где-нибудь, ходили в кино или просто ездили без цели. Ребекка часто была с нами. Иногда мы гуляли до полуночи.

Помню, однажды Дэниел сказал мне, что уверен: я нравлюсь Ребекке. И помню, что не совсем понял, о чём он.

— Нравлюсь?

— Ну да, старик. В смысле нравишься. — Он смотрел на меня, ожидая, когда до меня дойдёт.

— А-а, — помню, сказал я.

Дэниел приподнял бровь.

— Что? Она тебе не нравится?

— Нравится. Она хорошая.

— Тогда почему бы не начать с ней встречаться?

Я на секунду задумался, потом пожал плечами.

— Да не надо. Пусть лучше всё останется как есть. Если у меня будет девушка, мы же будем меньше видеться, разве нет?

Дэниел вздохнул, потом засмеялся.

— Ну да, наверное.

Не успел я оглянуться, как мы уже заканчивали школу. Дэниел собирался в колледж. У меня не было родителей, которые помогли бы с оплатой, и я, в общем-то, никуда поступать не планировал. Но я всё равно хотел быть рядом с Дэниелом. Поэтому, когда он уехал в колледж в другом городе штата, я поехал с ним. Он снял квартиру, где мы оба и жили. Я устроился на работу с зарплатой чуть выше минимальной и начал откладывать.

Ребекка оказалась в том же колледже. К тому времени она стала постоянной частью нашей маленькой компании.

Как-то вечером мы втроём сидели у Дэниела на квартире, ели заказанную еду и вспоминали прошлое. Ребекка вдруг рассмеялась.

— Помнишь, как ты сбегал с уроков, чтобы уехать на автобусе через весь город?

Я кивнул.

— Ага.

— До сих пор не верю, что ты это делал. Учителя так за тебя тряслись. Ты, наверное, кого-то из них чуть под увольнение не подвёл. Им столько раз приходилось вызывать полицию и назначать отдельных учителей просто следить за тобой. — Лицо у неё раскраснелось от смеха.

— Мне надо было найти Дэниела.

Она засмеялась ещё пуще.

— Помню, я рассказывала маме. Она считала, что ты самый странный ребёнок, какого она встречала.

Дэниел тоже смеялся. Я посмотрел на него. Когда смех улёгся, я решился спросить.

— Как ты меня тогда нашёл?

Его улыбка чуть померкла.

— Что?

— В смысле, до того, как я тебя помню. Как ты меня нашёл?

— Да, мне тоже всегда было интересно, — сказала Ребекка, подавшись вперёд.

Дэниел с секунду просто смотрел на меня, потом пожал плечами.

— Не знаю.

— Не помнишь? — спросила Ребекка.

— Да не особо. — И он сменил тему.

Мне это показалось слегка странным. Но Дэниел всегда вёл себя слегка странно, когда речь заходила именно об этом. Я спрашивал его и раньше, но он ни разу не дал мне настоящего ответа. Так что я не стал давить. Дэниел был моим лучшим другом. А пока это так, всё остальное меня не особо волновало.

— А тебе не странно, что вы оба не помните, как познакомились? — помню, спросила меня как-то Ребекка.

Наверное, это было немного странно, но какое это, в сущности, имело значение?

И всё-таки мне нужны были документы, чтобы оформить студенческий кредит. Я решил всё же поступить в колледж — по совету Дэниела, — но предъявить мне было почти нечего из-за моего нетипичного прошлого. Я звонил в архив и искал любые сведения о своём прошлом, но самой ранней записью о моём существовании было свидетельство о рождении, составленное более чем через десять лет после моего рождения. Я узнал, что дело в полиции заглохло и что в конце концов им перестали активно заниматься. Так что я ничего не нашёл. Впрочем, я и не рассчитывал.

Как-то вечером, когда мы были вдвоём, я сидел напротив Дэниела на диване и спросил его.

— Откуда я взялся?

На этот раз он не стал менять тему. Просто долго смотрел на меня.

— Честно — не знаю.

Я подумал, что на этом всё. И если он и правда не помнит, меня это устроит. Но потом он снова заговорил, медленно, отводя от меня взгляд.

— Но…

Но?

— В детстве у меня был воображаемый друг.

Он помолчал. Я не понял, к чему он клонит.

— Его звали Томас.

Я ничего не сказал.

— Не знаю, когда я его придумал. Казалось, будто он просто всегда был у меня в голове. А потом однажды утром я проснулся, а ты лежишь у меня на полу. Спишь. Рядом с кроватью, ровно там, где я всегда представлял, что он спит. — Он взглянул на меня. — В то утро окно у меня было открыто. Не знаю, сам ли я его оставил открытым или кто-то открыл. Там у стены были те кирпичи, по которым можно залезть наверх, помнишь?

По тому, как он говорил, было ясно, что он думал об этом давно.

— В детстве я думал, что ты и правда мой воображаемый друг и что ты как-то стал настоящим, — сказал он. — А потом понял, какая это чушь. — Он нервно улыбнулся, вскинул на меня глаза и снова опустил их.

— Я решил, что ты, наверное, от чего-то убегал и увидел, что окно открыто. Испугался, залез наверх, а когда я назвал тебя Томасом… может, ты просто подумал, что это лучше, чем тот, кем ты был раньше. Только так всё и сходится.

Мы оба какое-то время молчали.

— Если я и залез к тебе в окно, почему я этого не помню? И вообще ничего до нашей встречи?

— Не знаю. — Дэниел покачал головой. — Но это единственное объяснение, которое имеет смысл. Ведь так? — Он посмотрел на меня, ожидая согласия.

Я кивнул, но больше ничего не сказал. По сути, это было не так уж важно, рассудил я. Я всё равно был Томасом. А он всё равно был моим лучшим другом Дэниелом. Больше мы к этой теме не возвращались.

После выпуска Дэниел устроился на первую настоящую работу — обратно в родном городе. Я переехал вместе с ним. Вскоре мы сняли на двоих небольшую двухкомнатную квартиру.

Однажды вечером, когда мы сидели на диване и болтали ни о чём, Дэниел повернулся ко мне.

— Если подумать, мы всегда были скорее братьями, чем друзьями, правда?

Я задумался.

— Да.

Он улыбнулся.

— Я тоже так думаю.

Нам было по двадцать три, и жизнь стала странно обыкновенной. Дэниел работал в местной бухгалтерской фирме. Я — в небольшом магазине канцтоваров. Ребекка по-прежнему регулярно заглядывала, хотя всё больше была занята собственной жизнью.

У нас троих было ещё несколько друзей, и мы собирались вместе — поужинать, сходить в кино, выпить. Иногда я оглядывал их всех и думал о том, какая странная у меня жизнь. У всех остальных была история. Семья. Матери, отцы, братья, сёстры, двоюродные. А у меня не было ни единого воспоминания о том, откуда я взялся. Никаких воспоминаний до Дэниела. Как будто я просто прицепился к первому, кого увидел. У меня, по сути, не было ничего из того, что есть у нормальных людей.

Но у меня был Дэниел. А теперь и Ребекка. Впервые, вдруг понял я, у меня была настоящая жизнь. Я был счастлив.

А потом, несколько месяцев спустя, мне позвонили. Дэниел попал в аварию. Какой-то лихач проехал на красный, когда Дэниел ехал на работу.

Дэниел был тяжело ранен. Врачи ввели его в искусственную кому.

Я пришёл к нему, как только врачи позволили. Там были его родители. Приехала и Ребекка. Все плакали. А я почему-то не мог. Я не понимал, что чувствую. Я знал только, что хочу, чтобы Дэниел очнулся.

Я сидел рядом с ним, когда только мог. Иногда говорил с ним. Врачи сказали, что это полезно. Я рассказывал ему всякую бытовую ерунду. То, что, наверное, ничего не значило. Про работу, про Ребекку. Или про какую-нибудь глупость, которую видел по телевизору. Я говорил ему, что он не один и что я буду рядом, когда он очнётся. Как он был рядом со мной все те годы назад.

Но он так и не очнулся.

В конце концов было принято решение, и его отключили от аппаратов.

Дэниела не стало.

Он был моим лучшим другом. Единственным настоящим другом. Семьёй, которой у меня никогда не было. Единственным человеком, который был рядом с самого начала. А теперь его не стало.

Я вернулся в нашу квартиру. Она казалась пустой. Я сел на диван.

На следующий день я не пошёл на работу. И на следующий тоже. Время будто перестало течь как надо.

Не знаю, сколько я там пробыл, просто сидя на том диване. Несколько дней, наверное. Может, больше. Начальник так и не позвонил спросить, где я, так что и я не стал ничего объяснять.

Я почти не вставал. Не ел. И, кажется, ничего не пил. Но голода я не чувствовал. И жажды. Тогда мне это не казалось странным.

Однажды в дверь постучали. В щель для почты просунули листок бумаги. Я встал и поднял его. Это был счёт, с напечатанным именем Дэниела. Я положил его на стол и пошёл обратно к дивану.

Проходя мимо зеркала, я остановился. Посмотрел на себя. Я не брился, но щетина не отросла. Ногти не стали длиннее. Я не сделал ни глотка воды, ни куска не съел. Я даже в туалет ни разу не сходил. Обычно я делал то же, что делал Дэниел. Мне казалось, что я должен был проголодаться. Захотеть пить. Устать. Хоть что-то. Но нет.

Я вглядывался в своё отражение. На миг мне показалось, что я выгляжу иначе. Каким-то пустым. Почти прозрачным — будто местами сквозь меня просвечивает стена за спиной. Я несколько раз моргнул, потом снова поднял глаза. Отражение опять было обычным. Я вернулся на диван.

В какой-то момент меня выдернул из оцепенения звук открывающейся входной двери. Я не знал, какой сегодня день. Вошёл хозяин квартиры, показывал её кому-то. Кажется, паре. Они ходили по комнатам, пока он всё показывал. Заглянули на кухню. Открывали шкафы, обсуждали спальни. Я всё это время сидел на диване. Никто из них не обратил на меня внимания, не сказал мне ни слова.

Что-то внутри подсказало мне, что пора уходить. Что это больше не мой дом. И я ушёл.

Когда я снова прошёл мимо зеркала, я выглядел хуже. Может, худее. Или будто меня просто стало меньше — как-то так, что я не смог бы объяснить. Волосы всё так же не отросли. Я не мылся, но они не были сальными. Мне не было ни жарко, ни холодно, ни устало, ни голодно. Я не чувствовал ничего. Как будто тот, кем я был, умер вместе с Дэниелом, а я теперь совершенно пустой.

Я вышел из квартиры на холод в одной футболке. Холод меня не беспокоил. Я его не чувствовал. Я шёл. Я не знал куда. Легко падал снег, а я всё шёл — казалось, много километров, без определённой цели.

Люди проходили мимо меня по тротуару, но никто на меня не смотрел. Какой-то мужчина задел меня плечом и, не оборачиваясь, пошёл дальше. Женщина шла прямо на меня, уставившись в какую-то точку за моим плечом, и я готов был поклясться, что она прошла прямо сквозь меня.

В конце концов я оказался у небольшого ресторанчика. Я бывал там раньше, не раз, с Дэниелом и Ребеккой.

Я заглянул в окно. Люди ели. Разговаривали и смеялись. Жили. Я потянулся к двери, и на миг руки не хватило сил, чтобы за неё взяться. Я опустил взгляд на свою руку и увидел, что она выцвела и что сквозь неё виден асфальт. Сзади подошла какая-то пара, открыла дверь, и я вошёл следом за ними.

Метрдотель усадил их, а меня не заметил. Я всё равно прошёл внутрь и сел за столик в углу. Никто не подошёл принять заказ, но мне было всё равно. Я просидел там какое-то время. Час. Несколько часов. Точно не знаю. Время стало трудно измерить.

Дневная толпа схлынула, потом начали подходить те, кто пришёл на ужин. Я посмотрел на свои руки. Теперь они казались почти совсем прозрачными. Сквозь них был виден стол. Помню, я подумал, что исчезаю. Таю, как снежинки, что падали на землю за холодным окном ресторана. Может, так оно и было.

— Томас? — услышал я голос и поднял глаза. Рядом стояла Ребекка. В её глазах мелькнуло узнавание. — Это правда ты. Я уже начала волноваться.

Я не ответил. Она оглядела зал, потом снова посмотрела на меня.

— Можно… можно я сяду?

Я кивнул. Она отодвинула стул и села рядом. Несколько мгновений мы оба молчали.

Потом она посмотрела на меня.

— Ты в порядке?

Я кивнул. Её это, похоже, не убедило.

— Я не видела тебя с тех пор, как…

Она осеклась. Глаза у неё стали наполняться слезами.

— Я знаю, вы с Дэниелом были лучшими друзьями.

Я опустил глаза. Слов не находилось.

— Где ты был?

Я и сам не знал.

— Тебя не было на похоронах. Я заходила к тебе, но ты не открыл.

Похороны. Я не знал, что они были. Я не знал, сколько прошло времени.

Ребекка вытерла глаза.

— Мне очень жаль, Томас, — всхлипнула она.

Потом она перегнулась через стол и обняла меня. И впервые с тех пор, как Дэниела не стало, я почувствовал горе. Я не замечал, что глаза наполняются слезами, пока они не потекли.

Ребекка накрыла мою руку своей, и её ладонь была тёплой. И под ней сквозь мою кожу уже не было видно стола.

И пока я плакал, я впервые в жизни почувствовал голод.