Кровавые торчки

От него пахло кровью.

Я чуял его с приличного расстояния. Запах висел в воздухе ещё долго после того, как он проходил мимо, — медный привкус вперемешку с его дешёвым парфюмом. Именно этот запах, ещё до того как я впервые увидел его лицо, сказал мне, что с ним что-то очень не так.

Однажды он вошёл вместе со всеми остальными учениками. Этот — мальчик — в стандартной сине-белой форме, которая выглядела скорее как костюм. «Мальчик» с болезненно-бледной кожей, красными, опухшими и сморщенными губами и маленькими, прищуренными глазками.

Он держался за лямки рюкзака двумя побелевшими от напряжения руками, оглядываясь по сторонам с восторгом и трепетом. Ненадолго остановившись поправить очки на носу, он зашаркал по коридору к шкафчикам. Похоже, он разговаривал сам с собой.

Я всё ждал, что хоть кто-нибудь отреагирует на него. Одна из тех девочек, что проходили мимо, прижимая к себе учебники, должна была выронить их от потрясения. Я бы не осудил её, если бы она немного покричала. По крайней мере, должна была что-то сказать.

Вместо этого она прошла прямо мимо него, не удостоив и взглядом. Он же, наоборот, смотрел ей вслед с наигранной тоской, приоткрыв губы и неестественно широко раскрыв глаза.

Нет. Никто на это не реагировал — никто не реагировал на него. Он идеально растворился в толпе, будто был просто ещё одним учеником.

Я зову его Переростком.

Он сосёт большой палец. Мычит себе под нос преувеличенным, писклявым голосом. Не могу определить, сколько ему лет, но вести себя он любит куда младше своего возраста. Иногда это младшеклассник. В другой раз — десятиклассник. Меняется по прихоти, но всегда в сторону помладше.

Он берёт на уроки книжки-раскраски. На детские картинки и каракули, которые он без остановки царапает, пока учитель бубнит, тяжело смотреть. Это маленькое окошко в его больной разум. Проблески его нездоровых фантазий.

На уроке он доставал фломастеры и аккуратно раскладывал их перед собой. Потом извлекал одну из своих книжек. Пока учитель рассказывал остальному классу про матанализ или что мы там ещё проходили, он терялся в своём мирке. Начинал рисовать или изучать один из своих букварей, усердно упражняясь в почерке и разбирая задания на правописание.

Кроме учебников, ланчбокса и прочих школьных принадлежностей есть одна вещь, без которой его не увидишь: свинокровь. Ну, так я это для себя назвал.

На второй день его появления в нашей школе я прошёл мимо него на перемене: он сидел на ступеньках, вцепившись в потрёпанную поилку с толстой красной жидкостью. Он жадно её всасывал, рот двигался туда-сюда странными движениями, а между глотками Переросток замирал, издавая тихие звуки удовлетворения.

Может, потому от Переростка и пахнет кровью. Он таскает эту дрянь с собой повсюду. Похоже, не может прожить и нескольких часов, не перекусив ею. И хотя я не могу быть уверен, что это действительно кровь, лучшего объяснения я пока не придумал.

Я всё ждал, что хоть кто-нибудь ещё отреагирует. Когда я попытался указать друзьям на его странность, они сказали, что я жесток, раз цепляюсь к нему. Когда я тайком сделал несколько его фотографий, чтобы показать людям, они в ответ назвали странным меня. Не знаю, то ли они не видят, что с ним не так, то ли не считают его вид и поведение пугающими.

Как бы там ни было, я к этому времени понял, что у меня нет выбора, кроме как его терпеть. К счастью для меня, избегать его большую часть времени довольно легко — если только он не решит заявиться на один из моих уроков, а поскольку выбор уроков у него, судя по всему, случайный, это бывает нечасто.

Единственный урок, где я по-настоящему не могу с ним справиться, — физкультура. В последний раз, когда мы оказались на ней вместе, случился инцидент.

Прошло минут двадцать урока. Тихо посмотрев со скамейки и попив свинокрови, Переросток вдруг вскочил и с энтузиазмом принялся играть со всеми нами.

Ученики не возражали (кроме меня). Я старался не ввязываться после того, как он подключился. Мне не нравилось подпускать Переростка к себе слишком близко.

Где-то в середине того, что превращалось в очень долгий урок, он с разбегу врезался головой в другую ученицу, пытаясь сделать подкат, и они оба рухнули на пол. Я не видел, как это произошло, но услышал её удивлённый вскрик и звук их тел, ударившихся об пол вместе.

Одно очень страшное мгновение я смотрел, как она лежит совершенно обмякшая. Я подумал, что он и правда её покалечил. Потом она шевельнула головой, застонала и открыла глаза, глядя на него снизу вверх.

А потом начала кричать.

Переросток скатился с неё и торопливо, с трудом поднялся на ноги, отступив на пару шагов. Он вытер рот, рыгнул и выдал писклявое: «Э-э, извини!»

Она тоже вскарабкалась на ноги. Громко плакала. Спотыкаясь и оступаясь, она в явном ужасе отшатнулась от него, пока учитель пытался её успокоить.

Её отвели в медпункт. Я едва мог дождаться возможности с ней поговорить. Мне надо было знать, что она увидела. Мне нужно было хоть какое-то доказательство, что я не сумасшедший.

Что бы она ни пережила, мне она об этом ничего не сказала. К тому времени, как я нашёл её позже, она снова вела себя совершенно нормально. Отмахнулась от всего происшествия со смехом. Сказала, что сильно ударилась головой и на мгновение отключилась. И всё.

Когда я попытался намекнуть, что с Переростком что-то не так, она посмотрела на меня с укором и велела перестать над ним издеваться. Он не виноват, настаивала она. Это была просто безобидная случайность.

Переросток даже не худший из них. Ну, может, и он, но ужас от любого из них меркнет рядом с ужасом встретить их всех сразу.

Впервые всю семью я увидел где-то через неделю после появления Переростка в школе. Они вразвалку вошли в закусочную, где я сидел, принеся с собой такую всепробивающую вонь, что я начал неудержимо давиться, пока они проходили мимо меня.

Их пятеро, насколько мне известно.

Переросток — тот, что ходит в мою школу.

Пьянчуга — толстый и очень волосатый мужчина с болезненной сероватой кожей, одетый только в майку, грязные шорты и сандалии.

Мамаша — ведьмоподобная женщина с липкими сероватыми светлыми волосами и крайне запавшими чертами лица, разодетая в туфли на каблуках и тесное, куцее платье. Кожа на её руках и запястьях была рваная, изрытая оспинами и в синяках.

С ними в семейных вылазках было ещё двое детей:

Задира — второй по старшинству (я предполагаю, что Переросток — старший из троих) — горбатый мальчик, чья голова, казалось, была навсегда сдвинута на несколько сантиметров вбок, к левому плечу.

Кожелицый — довольно робкое создание, всё лицо которого закрывал длинный лоскут грязной кожи, скрывавший всё, кроме самого низа его заострённого рта. Стоило произнести его имя, как он закатывал истерику, разрушительную и хаотичную. Задира твердил его без конца, видимо, чтобы его помучить.

Ты кожелицый. Коже-лицый. Коже-лицый! КОЖЕЛИЦЫЙ! За фыркающим, булькающим смехом следовал долгий пронзительный вопль и громкий грохот. Звуки, которые издавал его брат, были такими громкими, что на пару мгновений и правда привлекли внимание нескольких других посетителей.

Эти дети тоже питались свинокровью. Кожелицего с рук кормила мать: она осторожно просовывала соломинку под лоскут кожи, сквозь бог знает что в какую-то внутреннюю полость, из которой он начинал сосать и громко её прихлёбывать.

Задира и Пьянчуга ели много. Остальные — нет, хотя любили притворяться, что едят. Думаю, это часть их фантазийной ролевой игры в обычную семью.

Я старался не устраивать сцен. Вскоре после их дружного появления я извинился перед друзьями под предлогом того, что мне нехорошо. С тех пор я избегаю той закусочной и не уверен, что когда-нибудь смогу заставить себя туда вернуться. Есть там я точно больше никогда не смогу.

За следующие пару месяцев мой страх медленно растаял, сменившись отвращением. Через какое-то время я начал тихо наблюдать за ними из болезненного любопытства. В первый раз — издалека, в парке. Набравшись смелости, я стал ходить за ними по магазинам. Такая близость требовала маски и мощного освежителя воздуха — для защиты.

Я боялся, что они меня заметят. Не заметили. Они слишком много времени тратили на перебранки между собой и жизнь в собственных частных фантазиях, чтобы обращать внимание на реальность, в которой жили. Как ни странно, своей зацикленностью на этих чудовищах я привлекал больше внимания, чем они сами.

Однажды я решил проследить за Переростком до дома. Решение было спонтанным, хотя эта мысль давно вертелась у меня в голове.

После школы мы ехали в одном автобусе. Он вёл себя ещё страннее обычного — я подозревал, что это результат того, что он за день выпил слишком много свинокрови. Учитывая, в каком он был опьянении, я решил, что лучшей возможности мне не представится.

Мы шли больше часа. Замечу, что Переросток и в трезвом состоянии ходит не особо быстро, так что это было не так далеко, как казалось тогда.

Когда мы вышли за черту города, свернув на тропу, уходящую от главной дороги, я начал сомневаться, живёт ли его семья вообще в доме. Может, они все бездомные. Или, может, Переросток по пьяни бесцельно забредал в лес.

Оказалось, что дом у них всё же был. Заброшенная развалина, оставленная гнить, с просевшей крышей, наполовину проглоченной лозами и мхом. Большинство окон были разбиты или заколочены. Дорожка от входной двери тянулась ярдов на двадцать, а потом её поглощала заросшая трава. У края более широкой тропы, уходившей назад к главной дороге, я заметил кое-как припаркованную обшарпанную машину.

Переросток вошёл внутрь через рваные остатки задней двери, а я присел на корточки у кромки деревьев. Слабый звук приглушённых голосов подтверждал, что он не единственный обитатель дома.

Учитывая, в каком состоянии было это место, я невольно подумал, как легко было бы пробраться внутрь, если бы я захотел.

Через пару минут я собрался с духом подойти ближе. Осторожно съехал вниз по земляному склону, пробежал через полуоткрытую калитку к зарослям кустов, разросшимся у гниющих стен.

Внутри дом был таким же ветхим. Я всматривался в гостиную: пол покрыт грязью, кусками штукатурки и разодранным ковром. Заскорузлые от грязи, заплесневелые диваны и кресла стояли среди обломков мебели. В доме было тихо, и трудно было представить, что там кто-то живёт.

Мой взгляд упал на очертания знакомой фигуры, обмякшей в кресле, отвёрнутом от меня. Пьянчуга сидел, уставившись в разбитый телевизор, рот широко открыт, одна рука всё ещё сжимала стакан со знакомой красной жидкостью. Через минуту-другую вошла Мамаша, чуть ли не на цыпочках подошла к нему, чтобы долить его большой стакан смесью свинокрови и какого-то виски.

Задира навестил Пьянчугу после ухода матери, неся то, что, кажется, когда-то было баскетбольным мячом. Он выглядел разочарованным, обнаружив Пьянчугу пьяным, но решил не пытаться его расшевелить.

Пользуясь укрытием деревьев, я обошёл дом с другой стороны. Через щель между двумя толстыми досками я подглядел, как Мамаша ритмично рубит какие-то подгнившие овощи. Если не смотреть ей в лицо и не приглядываться к состоянию комнаты, можно было почти притвориться, что она не чудовище. На мгновение она была просто обычной матерью, готовящей ужин, пока её дети играют и спорят наверху.

Потом её муж выдал из другой комнаты череду грубых ругательств, и иллюзия разбилась.

Я продолжил разведку, перебираясь к другой стороне дома. Морщась, когда осколки стекла хрустели под моими ногами, я подкрался между двумя покосившимися дубами, чтобы заглянуть в большое окно.

Ржавые трубы, подведённые к древней стиральной машине и вычурной ванне, были достаточным доказательством того, чем эта комната была раньше. Съёжившись от шума орущих наверху детей, я с отвращением огляделся.

Стиральная машина была наполовину наполнена мутной водой. Судя по всему, любая одежда, оставленная там, вышла бы грязнее, чем была.

Кое-что ещё привлекло мой взгляд. Что-то за одеждой, сложенной на столе рядом со стиралкой, и шприцами, разбросанными по всему полу. В самом тёмном углу комнаты было зрелище, от которого у меня ёкнуло сердце.

Это была куча обуви. В одной из пар наверху всё ещё были засунуты маленькие розовые носочки.

Многие из них были детской обувью. Самая маленькая была слишком мала для любого из детей, что там жили.

Такое зрелище было бы жутко найти в чьём угодно доме, не говоря уже об этом.

Я осторожно поднял ногу с настила мёртвых веток — и тут мой взгляд упал на нечто, от чего я подскочил. Оно было толстое и мокрое и едва волочилось по земле рядом со мной. Я разглядел его получше, когда оно выбралось из зарослей.

Это была какая-то крыса. На грызуне почти не было шерсти, обнажая полупрозрачную кожу и вздутые вены. Изуродован он был так же чудовищно, как и семья, за которой я шпионил.

Я невольно вскрикнул от неожиданности и попятился. Это, а также звуки от того, как я споткнулся о лабиринт корней и упал на задницу, вызвали какое-то шевеление внутри дома.

После этого у меня хватило ума отступить к деревьям, и я рад, что отступил. Я едва успел укрыться за первыми дубами, когда услышал, как скрипнула задняя дверь. Я замер от звука тяжёлых шаркающих шагов, обходящих дом. Во мне росла паника, оседала на мыслях, как марево. Я представил, как мою обувь швыряют в ту кучу. Пузатый мужчина ковылял ко мне, ускоряя шаг.

Хорошо, что я опомнился. Я сорвался и побежал в другую сторону.

Гнаться в своём состоянии он толком не мог. Всего через пару минут я услышал, как шаги замедлились, а потом остановились, за ними последовала длинная череда хриплых ругательств. Эти звуки, в свою очередь, быстро проглотил ветер и мягкий шелест деревьев.

Я не успокоился, пока не добрался обратно до главной дороги, где перевёл дух у начала заросшей пешеходной тропы.

Я не могу выкинуть из головы ту сцену из ванной. Образ той обуви впечатан в мой разум. Она является мне во снах — вместе с гротескными рисунками, которые Переросток рисовал в школе и на которых, боюсь, были трупы, которым эта обувь может принадлежать.

Мне нужно понять, что всё это значит. Я должен узнать, настолько ли они чудовищны по сути, насколько чудовищны телом. А значит, я должен туда вернуться.

Я решил, что выясню, кто «они» такие. А если окажется, что они и правда чудовища?

Эту часть я пока так и не придумал. Но я не могу просто стоять в стороне и позволять им калечить людей.

Я должен попытаться что-то сделать.

Мне ясно, что больше никто не станет.