Лёгкая как пёрышко, твёрдая как доска

«Лёгкая как пёрышко, твёрдая как доска».

Эта присказка до сих пор не выходит у меня из головы. Из-за этих слов я потом годами гонялась за тем, с чем мне вообще не стоило сталкиваться.

Я росла в детском приюте и за то время, что там провела, подружилась с другими девочками. Если ты постарше, тебя вряд ли разберут с полки, как бестселлер. В отличие от младенцев и малышей, мы задерживались в Сент-Марго надолго и ждали, что придёт идеальная семья и увезёт нас жить долго и счастливо, как в семейных сериалах по телевизору.

Эта мечта умерла в ту минуту, когда мы решили поиграть с тем, с чем не следовало. Вся моя жизнь навсегда изменилась осенним вечером девяносто четвёртого года в маленьком городке в Массачусетсе.

Когда сестра Мадлен начала звать нас из коридора, я засунула под кровать журнал «Тайгер Бит», который тайком пронесла в школьном рюкзаке.

— Гасим свет, дети. Не хочу завтра перед школой видеть сонные лица.

Я повернулась налево проверить, как там другие девочки, и увидела, что Эйлин прижалась щекой к подушке, так и не сняв очки.

Справа, из-под одеяла на кровати Паулы, доносилось хихиканье, и я ей шепнула:

— Тихо, сестра идёт.

Тиффани поспешила к кровати от туалетного столика у двери: она, как каждый вечер, расчёсывала перед зеркалом свои длинные светлые волосы, а потом одним плавным движением скользнула под одеяло. Марисса, которая натирала свои кожаные сапоги ваксой, стащенной из сарая с инструментами мистера Пима, вразвалочку дошла до своей кровати, ничуть не волнуясь.

Когда сестра Мадлен вошла в комнату, все пятеро уже лежали в кроватях и притворялись спящими. Она тихо закрыла дверь, и через несколько секунд в конце коридора загремел её голос: она отчитывала мальчишек в другой комнате.

Это продолжалось почти минуту, а потом мы снова услышали её шаги прямо у нашей двери. Сестра Мадлен вернулась проверить. Дверь на мгновение осталась открытой, и мы услышали, как она разговаривает с малышом у себя на руках.

— Ну… теперь твоя очередь спать. Только больше не плачь, хорошо, Обен?

Малыш в ответ что-то проворковал.

Обен появился в приюте недавно: мальчик буквально возник из ниоткуда однажды утром три месяца назад. Сестра Мадлен сказала, что это ребёнок её сестры и он поживёт у нас какое-то время. Мы были совсем не против. Он был прелестный, с такими маленькими мягкими ручками и большой гладкой лысой головкой, что на него невозможно было смотреть без умиления, а раз он не исчезнет через неделю-другую, как другие малыши, мы спокойно могли узнать его поближе.

Тишина продержалась минут пять, а потом Паула спросила:

— Она так и не вернула «уиджу»?

— Нет… и всё благодаря тебе, — шёпотом ответила Марисса, и её недовольная гримаса будто просочилась в каждое слово.

— А я-то тут при чём? Клянусь, эта стекляшка показала на глаз…

— Тш-ш! — Слюна Тиффани долетела через две кровати. — Сестра запросто может быть ещё в коридоре, так что советую потише.

Мы выждали, прислушиваясь к каждому тихому скрипу в здании, пока не убедились, что сестра Мадлен ушла к себе. Мы услышали, как хлопнула дверь её спальни и деревянные половицы над потолком заскрипели вслед за ней, и тут же все откинули одеяла.

Мы впятером собрались посреди комнаты. Паула села по-турецки и повернулась к Эйлин:

— Ты уверена насчёт этой игры? По-моему, туфта какая-то.

— Я слышала, девчонки в школе играют в неё на ночёвках, говорят, работает…

— Давайте уже, пока монашка не вернулась.

Пока Марисса торопила всех начинать, Эйлин велела нам сесть в круг и спросила, кто ляжет в середину.

— А остальные подсунут пальцы под тело, и мы позовём духов помочь нам её поднять и будем повторять: «Лёгкая как пёрышко, твёрдая как доска», пока она не поднимется в воздух.

— Звучит жутковато, — сказала Тиффани, накручивая на палец локон.

— Жутко круто. — Паула улыбалась до ушей. — Ну, быстро, кто-нибудь ложитесь. Хочу поднимать сама и всё увидеть своими глазами.

Выбрать оказалось непросто: ложиться никто не хотел. У каждой нашлась своя причина. Эйлин не хотела быть той, кто «открыт для духов», Тиффани не хотела растрепать волосы, а Марисса просто не хотела. Мне стало надоедать: раз девчонки отказываются, игра ещё нескоро начнётся, и я вызвалась сама, чтобы сдвинуть дело с мёртвой точки.

Первой ошибкой было вообще играть в эту игру, а второй — вызваться в жертвенные агнцы.

Я легла на деревянный пол, разметав волосы, а они вчетвером окружили меня, две слева, две справа, и, повторяя за Эйлин, сложили руки у меня на груди одну на другую.

— Какие у тебя блестящие волосы, Далия, — сказала Тиффани, пропустив пряди сквозь пальцы. — И рыжие.

— Не убирай руки у неё из-под спины. Закройте глаза, все. — Эйлин перебила её и взяла игру в свои руки, а остальные за ней повторяли. — Мы пришли призвать духов этого дома. Если вы нас слышите, сделайте это тело невесомым.

Сначала мне было неловко лежать. Глаза у меня были закрыты, и от этого тишина казалась ещё оглушительнее. Пока ничего странного не происходило. Я не знала, чего ждать, ведь ни одна из нас раньше в это не играла, а когда они начали поднимать меня с пола силой своих пальцев, я почти не сдвинулась. Не получилось.

— Тяжело, давайте ещё раз, — сказала Эйлин и позвала снова, громче: — Мы пришли призвать духов этого дома. Если вы здесь, сделайте это тело невесомым!

Тишина.

Полная, абсолютная тишина накрыла всю комнату, будто сам воздух перестал двигаться. Даже напольные часы в коридоре перестали тикать. Воздух стал густым, будто девочки сильнее давили мне на грудь.

— Оно вообще работает? Может, мы что-то не так делаем, — голос Тиффани прозвучал глухо, хотя она была совсем рядом.

— Эйлин? — Марисса вытащила одну руку из-под меня, чтобы потрясти её за плечо, но Эйлин смотрела мне прямо в глаза. Её карие глаза смотрели на меня с выражением, которого я никогда у неё не видела: чистый, неподдельный страх.

Я хотела спросить, что случилось, но не издала ни звука. Губы даже не шевельнулись.

Я не могла пошевелиться.

Эйлин взяла себя в руки, тряхнула головой и глубоко вдохнула.

— Да, я… давайте дальше.

— Лёгкая как пёрышко, твёрдая как доска. — Слова звучали быстрее, чем могли бы произносить их губы. Я снова попыталась заговорить, но не смогла выдавить ни звука и так и лежала, застыв, глядя на их лица. Затылок стал лёгким, ноги оторвались от деревянного пола, а они всё повторяли: — Лёгкая как пёрышко, твёрдая как доска.

Вся моя спина оторвалась от пола. Мне хотелось кричать.

— Лёгкая как пёрышко, твёрдая как… — Они перестали повторять. Я почувствовала, как ночная рубашка свисает у меня за спиной, а тело целиком парит над полом. Их окаменевшие от ужаса лица я видела только краем глаза: повернуть голову я не могла.

Из глаз потекли слёзы, скатываясь по вискам. Потолок всё приближался, будто я кончиком носа уже чувствовала холодную, погасшую лампочку. Края зрения начинали темнеть. Кожу покрыли холодные пятна, будто четыре пары рук держали меня под потолком, вцепившись в руки и ноги, сжимая плоть ледяными пальцами.

Я кричала про себя, пока крик не прорвался наружу хриплым карканьем, а потом глухим воплем, отдававшимся где-то глубоко в связках.

— Хватит! — крикнула снизу Эйлин.

Бух.

Я услышала это раньше, чем почувствовала: я рухнула на деревянный пол, головой вниз, и затылок с тошнотворным стуком врезался в доски. Боли я совсем не почувствовала. Я тут же вскочила, крича и безудержно рыдая. Все четверо обняли меня, и мы сбились в кучу у стены.

Я даже не понимала, что говорю, но поднятого нами шума хватило, чтобы привлечь внимание сестры Мадлен. Её торопливые шаги пронеслись по потолку, вниз по лестнице, к нашей двери, и она ворвалась в комнату в ночной рубашке с длинными рукавами.

— Что здесь происходит? Почему вы кричите, девочки?

Мальчишки из другой комнаты столпились в дверях, а она прошла на середину комнаты, сама того не зная, встала ровно на то место, где я лежала. И замерла, босая, на скрипучих досках.

— Сейчас же по комнатам, — спокойно сказала она, повернувшись к мальчишкам.

Они разошлись по своим комнатам, а у меня внутри всё оборвалось, когда наши взгляды встретились: в её глазах я увидела то же, что было в глазах Эйлин. Я видела в них страх, но она всё же шагнула ближе, ещё и ещё, пока не присела перед нами на корточки. Неуверенность в её глазах никуда не делась, но она всё же сумела спросить:

— Что случилось? Девочки, поговорите со мной.

У Тиффани чуть челюсть не отвалилась, пока она пересказывала всё сестре Мадлен. Её слова глохли у меня в голове, она тараторила, как жужжащая пчела.

— И вот, когда мы держали руки под ней, Далия стала парить!

Бух.

С деревянного потолка донёсся тяжёлый удар. Сестра Мадлен даже не успела ничего ответить на услышанное, ей просто не дали: с потолка, прямо там, где была детская, послышались приглушённые звуки. Широко раскрытые глаза сестры встретились с моими, и между нами повисла страшная догадка.

Обен.

Она выбежала из комнаты и бросилась наверх. Её шаги прогрохотали по доскам над нами, потом она бросилась к детской. Мы ждали, что вот-вот откроется дверь и сестра Мадлен успокоит малыша своим мягким голосом, но вместо этого услышали её панические крики в коридоре наверху.

— Обен! — звала она, а малыш плакал всё громче.

Когда я поняла, что сестра Мадлен пытается выбить дверь всем телом, я тут же вскочила, чтобы бежать наверх.

Но Марисса схватила меня за запястье и не дала выскочить из комнаты.

— Ты что делаешь?

— Помочь сестре, ей нужна наша помощь.

— Я-я думаю, она хотела бы, чтобы мы остались тут, нам же нельзя выходить из комнаты после отбоя… — рассудила Тиффани, но по её лицу было видно, что даже она понимает: неважно, останутся они или пойдут, и в эту минуту второе значило куда больше первого.

Глядя Тиффани прямо в глаза, в уголках которых стояли непролитые слёзы, я сказала:

— Обену нужна наша помощь.

Мы впятером побежали наверх мимо комнат мальчишек, которые выглядывали из-за дверей и спорили, выйти им или слушаться. Сестра Мадлен всё ещё была у двери детской, колотила в неё, пытаясь открыть силой, а бедный малыш за дверью истошно плакал. Слышать утробные крики из тельца размером едва ли с подушку было как удар в грудь, и смотреть, в каком состоянии хозяйка дома, было не легче: она была на грани слёз и всё пыталась выбить дверь.

— Открой эту грёбаную дверь! — выругалась она вслух, и мы опешили: впервые бывшая монахиня ругалась при нас. Мы даже не задумались, кого она ругает, а сразу кинулись помогать ей открыть дверь, хотя вдвоём или втроём сдвинуть её было невозможно.

Дверь поддалась, только когда навалились все шестеро.

Марисса, Паула и Тиффани ввалились на пол детской, а я бросилась вместе с сестрой Мадлен к маленькому Обену, но она остановилась на полпути. Босые ноги сестры снова замерли на скрипучих досках. Посреди комнаты я застыла вместе с ней и Эйлин, потому что в самом тёмном углу, где стояла кроватка, малыш затих, потому что он…

парил.

Разглядеть как следует я не могла: луна мало чем помогала в тёмной комнате, где по углам прятались не только тайны, но и единственный малыш в доме. Обен висел в воздухе. Он совершенно затих, одеяльце свисало с него, как скатерть, открытой оставалась только голова с неподвижным лицом. Широко раскрытые глаза смотрели в потолок, без всякого движения, без малейшего признака сознания.

Младенцы почти ничего не осознают, я это знала, но видеть, как Обен висит в воздухе, застывший и будто мёртвый, было жутко. Я повернулась к Эйлин, у которой было такое же лицо, как у меня, потом к трём девочкам, которые смотрели снизу, с пола, тихо ахая и сдерживая дыхание.

Мы все стояли, не веря своим глазам, а малыш парил в воздухе, лёгкий и окостеневший, пока наконец не заговорила сестра Мадлен.

— Lassa lo bambino, no es tuyo pa guardar, — сказала она вполголоса. Я не поняла ни слова, а она повторила это, уже громче.

На третий раз она почти выкрикнула это в угол, и только тогда Обен с тихим писком и судорожным вдохом упал обратно в кроватку. Он снова заплакал, и она сразу взяла его на руки, прижимая к себе маленькое тельце, шепча и укачивая.

— Всё хорошо, маленький, ты в безопасности… ты в безопасности.

Эйлин теребила пальцы, а потом повернулась ко мне со слезами на глазах.

— Это всё из-за меня. Прости меня.

Похоже, именно то, что она сказала это вслух, и заставило её расплакаться. Всё это время на её лице была написана вина. Но я обняла её и уверяла, что она не виновата: да, это она принесла игру в дом, но мы все одинаково виноваты, что играли, и что впустили… что-то или кого-то в эти стены.

Прошло несколько минут, прежде чем тяжёлая атмосфера, забившая комнату, наконец рассеялась: Марисса открыла ближайшее окно, и октябрьский ветер с улицы задул внутрь лёгкие занавески. В комнате было тихо, только шептала сестра да затихал плач Обена.

Пока у двери не подала голос Паула.

— Сестра… — позвала она, а Тиффани и Марисса стояли за дверью в освещённом коридоре. — Это ваша свечка с Иисусом? Я нашла её на полу, она каталась.

Она подняла толстую стеклянную свечу с ярким изображением Иисуса Христа.

— Наверное, это она и упала, — сказала я, заметив, что на толстом стекле почти нет ни трещинки, ни вмятинки, хотя падала она с высоты.

Сестра Мадлен велела Пауле снова зажечь её спичкой из ящика рядом. Паула послушалась, и в тёмную комнату наконец вернулся тёплый свет.

— Сегодня спишь со мной, — сказала сестра Обену, протягивая ему его любимого плюшевого дельфина. Ресницы у него ещё были мокрыми от слёз, но с игрушкой во рту в его мире, похоже, снова всё стало хорошо и правильно.

— Девочки, идите спать. — Сестра Мадлен посмотрела на меня, на Эйлин и на троих у двери. — И пожалуйста, больше никаких игр. Завтра поговорим.

Этого было достаточно, чтобы мы бросились вниз и спрятались под одеялами. Девочки отключились мгновенно, их тихое сопение говорило само за себя, а я почти не могла уснуть и снова смотрела в потолок, вспоминая, каково это — быть лёгкой как пёрышко и не мочь пошевелиться ни на сантиметр.

Неужели Обен чувствовал то же самое?

Мысль о том, что беззащитный малыш испытывал то же всепоглощающее чувство, что и я, наполняла грудь ужасом, но не таким, как мысль о сгущающейся в углу темноте. То, что казалось просто тенью, не должно было вызывать у меня слёзы и дурные мысли, но мне было страшно.

Страшно от того, что, как мне казалось, пряталось в темноте, страшно от того, что я знала, даже в свои тринадцать, тем осенним вечером девяносто четвёртого года в Массачусетсе: этот вечер был только началом, и в тихих коридорах Сент-Марго уже ничто и никогда не будет прежним.