Мама умерла в прошлом году. На её похороны я не пошла

Я знаю, что покойники не улыбаются, но… проверять мне не хотелось. Прошло много лет, а меня не отпускает чувство, что каким-то образом во всём виновата я. Если бы я тогда просто… не трогала ту книгу, может, ничего бы и не случилось. Может, она бы не вернулась.

Мама всегда была болезненной, сколько я себя помню, с тех пор как я была совсем маленькой. От малейшей пыли или пыльцы у неё начинались приступы кашля. Кожа у неё была такая светлая и тонкая, что сквозь неё чуть ли не просвечивали кости, а от лекарств её так трясло, что она не могла удержать даже ручку. Тогда я не знала, что с ней, но потом выяснилось, что у неё был рак и она боролась с ним несколько лет. Когда она умерла, никто не удивился, хотя от того, что все этого ждали, легче не было. Папа плакал неделями. Мне было одиннадцать.

На это ушли годы, но в конце концов мы стали жить дальше. С друзьями я почти не говорила об этом. Ненавидела, когда на меня смотрели с жалостью, и в какой-то момент просто перестала рассказывать. Вместо этого говорила, что родители развелись.

Смерть мамы по-настоящему сломила папу. До этого он всегда тревожился о её здоровье, но хотя бы бо́льшую часть времени казался счастливым. Мы ездили куда-нибудь на целый день, по средам он забирал меня из школы и вёл есть мороженое. А после её смерти он просто… рассыпался. Всё время проводил в подвале, возился там с каким-то проектом. Казалось, что ему грустно даже смотреть на меня, может быть, потому что я так сильно напоминала ему её.

Когда я перешла в старшие классы, папа отправил меня в особую частную школу для одарённых и продвинутых учеников с уклоном в точные науки. Думаю, он хотел меня чем-то занять, чтобы видеть пореже, и у него получилось. В школе была ещё и специальная программа, готовившая учеников к письменному и устному переводу, а я особенно любила языки, так что мы с друзьями неплохо в них разбирались. Я в основном учила французский, а мои подруги продвинулись в корейском, испанском, немецком и итальянском. Наверное, поэтому я не особо возражала против такой занятости: мне было интересно, даже если из-за этого я реже видела папу.

Однажды мы с подругами устроили ночёвку. Был октябрь, так что мы делали всё, что положено на хеллоуинской ночёвке: смотрели ужастики, рассказывали страшные истории, лазили в темноте по неизведанным уголкам дома. Тогда-то я впервые и узнала про кладовку в подвале. Не помню, чтобы она там была раньше. Может, стоило подумать получше, прежде чем туда заходить… но что я должна была подумать? Это была просто кладовка. Которую я раньше не замечала.

Мы нашли книгу. Она была закопана в коробках со старыми фотографиями и заплесневелыми бумагами, хотя фотографии были странные. Там были детские рисунки и портреты, и они казались знакомыми, но… я не помню, чтобы рисовала что-то подобное, а на портретах не было никого из знакомых мне людей. Некоторые были похожи на меня или на папу, но у нас не зелёные глаза. Бумаги, похоже, были старыми юридическими документами: свидетельства о рождении, купчая на дом, и у меня появилось чувство, что не стоит нам в этом рыться. Но когда мы нашли книгу, подруги остались довольны. А меня всё равно тревожили улыбки на портретах.

Книга была маленькая, в кожаном переплёте, с остатками золотых букв на обложке. Джози была уверена, что это греческий, но я, хоть и немного изучала его сама, слов не узнала. На внутренней стороне обложки по-французски была написана короткая фраза, а может, её стоило назвать предупреждением: «Чтобы получить, сначала нужно отдать».

Было ясно, что книга либо реквизит из какого-то фильма, либо навороченное хеллоуинское украшение, так что нам с девчонками не терпелось с ней поиграть, хотя что-то в ней вызывало у меня… беспокойство.

Мы отнесли её ко мне в комнату, взяли свечи и выключили свет. Почти всё в книге было написано чёрными чернилами, вперемешку на разных языках, но, похоже, ни одного английского среди них не было, а то, что мы вместе могли прочитать, было написано архаично. Полистав книгу, мы нашли отрывок на французском, заголовок которого был выведен каким-то странным витиеватым письмом, которого никто из нас не узнал. Почти всё было трудно разобрать, настолько текст был старым, но бо́льшую часть я всё-таки прочитала. Это было что-то вроде молитвы, которая, если её услышат, вернёт кого-то домой… или как-то так. Чем больше мы читали эту книгу, тем неуютнее мне становилось. Я пыталась её закрыть, говорила, что хватит, давайте уберём, но подруги хотели устроить с этой книгой понарошку спиритический сеанс. Мне это не нравилось, но они так настаивали, что отказать я не смогла.

Так что мы сели в круг, взялись за руки, и я прочитала молитву из книги. Не могу объяснить почему, но я… я подумала о маме. Пока я читала молитву, я чувствовала глубокую утрату, тоску, мне хотелось ещё хоть раз оказаться в её объятиях. Свечи замигали и погасли. Девчонки завизжали, потом рассмеялись. Мы убрали книгу. Той ночью я долго не могла уснуть.

На следующее утро в дверь моей комнаты постучали. Я открыла и застыла. Подруги сонно поздоровались с ней так, будто её и ждали. А я просто смотрела. Она улыбнулась и сказала, что завтрак скоро будет готов. Все поспешили вниз, потащив меня за собой, а я не могла выговорить ни слова. Как она может быть здесь? Что происходит? Откуда она взялась? Неужели… неужели это из-за прошлой ночи? Почему все считают, что это нормально? Её не было уже три года. Она не могла просто взять и… вернуться.

Я узнала завтрак, который она приготовила. Его она всегда готовила мне по особым случаям, когда хорошо себя чувствовала. Яичница-болтунья, сосиски и французские тосты со взбитыми сливками в виде улыбающейся рожицы. Подруги набросились на еду, а я просто смотрела в тарелку. Подняла глаза: она смотрела на меня. Кожа у неё выглядела тёплой и здоровой. Волосы были густыми. Она держалась прямо, ходила уверенно и твёрдо. Это была не та женщина, которую я помнила. И пока подруги жадно ели, а я ошарашенно смотрела на неё, она улыбнулась и на мгновение поднесла палец к губам.

Я быстро доела и побежала проверить, видел ли её папа и так же ли он потрясён, как я. Заглянула туда, где он обычно сидел в гостиной, потом в спальню, потом спустилась в подвал, вдруг он там над чем-нибудь работает… Его нигде не было. Я вернулась и спросила маму, где папа. Она спросила, что я имею в виду. Я сказала, что хотела у него кое-что спросить. Она жалостливо улыбнулась и спросила, неужели я не помню, что его больше нет. Нет уже три года. У меня внутри всё оборвалось. Мне вспомнилась та фраза, и меня затошнило. «Чтобы получить, сначала нужно отдать».

Остаток дня прошёл как в тумане. Подруги в конце концов разошлись по домам, и я осталась наедине с… ней. Она принялась убирать в доме, и я вызвалась помочь. Я не знала, что ещё делать. Мне было ужасно тревожно: я годами мечтала, чтобы мама вернулась, но это казалось неправильным. Вытирая пыль в гостиной, я задержалась у семейных фотографий: все снимки за последние три года исчезли, а вместо них стояли фотографии, где мы с ней вдвоём. Но что-то в этих фотографиях меня тревожило. Может, то, что улыбка у неё была чуть-чуть шире, чем нужно. И тут я поняла, что с самого утра она ни разу не перестала улыбаться. Хотя, может быть, мне это только показалось. А вот зелёных глаз у неё, сколько я помню, никогда не было.

Той ночью я проснулась около двух. Было слышно, как она готовит на кухне. Не знаю, что можно готовить в такое время. Я спустилась спросить, что происходит, но, когда спустилась, она только улыбнулась и спросила, не хочу ли я тоже. Что-то в этих зелёных глазах было не так. Я вернулась в кровать.

Наутро я спустилась вниз и почувствовала, что с гостиной что-то не так. И тут до меня дошло: пропал диван. Я спросила её, куда он делся. Она спросила: «Какой диван?» В следующие недели мебель, семейные реликвии, картины, всё понемногу утекало из дома, пока он не стал выглядеть так, будто его готовят к продаже. Но она его так и не продала. Оставила ровно столько, сколько нужно было для нас… или, по крайней мере, для того, чтобы выжила я.

Так я прожила несколько лет. Выбора у меня особо и не было. Каждый раз, когда я пыталась заговорить об этом с подругами или с кем-нибудь в школе, на меня смотрели в недоумении и спрашивали, что случилось, а объяснить я так и не могла. Только то, что что-то не так. Когда мне исполнилось восемнадцать, я решила съехать. Попыталась поговорить об этом с Мамой, но она и слышать не хотела. Каждый раз, когда я пыталась завести этот разговор, она будто заранее всё знала и переводила тему. Однажды я решила просто… уйти. Но, когда подошла к двери… моих туфель не было. Как и ключей. Я повернулась, чтобы подняться наверх, а за спиной у меня стояла Мама. Она просто сказала: «Здесь твой дом, милая».

Я сдалась. Перестала пытаться уйти. Туфли вернулись, ключи тоже. Подруги постоянно писали мне, спрашивали, где я и не хочу ли я погулять, но всё было бесполезно. Я больше никогда не выйду из этого дома, думала я. Я была взаперти, обо мне заботились, но я всё равно была пленницей. Пленницей кого-то, или чего-то, что мне так хотелось считать своей мамой. Дни складывались в недели, и я зарывалась во всё, что могло отвлечь меня от скребущих звуков, разносившихся по дому в три часа ночи. Я не хотела знать, что она там делает. Что оно делает. Неважно.

В конце концов я рассказала правду лучшей подруге. Про всё. Что у меня был отец, что мы прочитали ту молитву, и как после этого всё изменилось. Сначала она не поверила, но я умоляла её, и она уступила, думаю, скорее из беспокойства за мою психику, чем потому, что по-настоящему поверила. Она помогла мне уговорить маму отпустить меня однажды вечером на вечеринку, и домой я не вернулась. Я осталась у подруги. Мы сочинили историю о том, что мама меня мучает и мне нужно оттуда уйти, чтобы её родители разрешили мне пожить у них. Подруга настаивала, чтобы я сходила к психотерапевту, но молча приняла это, когда я сказала, что мне просто нужна новая жизнь.

Я больше никогда не возвращалась в тот дом.

Через год я наконец сняла собственную квартиру. У меня была хорошо оплачиваемая работа и крепкая компания друзей. Жизнь, кажется, налаживалась, пусть даже семьи у меня, можно сказать, не было. Я даже начала с кем-то встречаться, хотя ей я сказала, что оба моих родителя умерли. Я почти забыла обо всём этом.

Тогда-то и пришло первое письмо. Я его не открыла. Как только увидела, от кого оно, сожгла. Я так торопилась, что чуть не сработала пожарная сигнализация, и соседки по квартире меня отругали. Мне было всё равно. На следующий день пришло ещё одно письмо. Его я не сожгла, но разрезала на такие мелкие кусочки, какие только смогла, и попыталась смыть в слив. Пришлось покупать средство для прочистки труб, чтобы всё это проскочило. На следующий день ещё одно письмо. В конце концов я купила профессиональный шредер, и уничтожать очередной конверт стало моим ежедневным ритуалом. Дошло до того, что я уговорила соседок найти другую квартиру. Но и после переезда письма не прекратились. Каждый день приходило новое.

До сих пор я не открыла ни одного письма. Единственным письмом о ней, которое я вскрыла, был чёрный конверт, приглашение на её похороны. Но, как я и сказала, я не пошла. Не хотела узнавать, что будет, если пойду. Не хотела больше никогда видеть эти зелёные глаза. Мне просто хочется, чтобы письма перестали приходить.