Мне сказали, что лучшее, что я могу сделать со своей тревогой насчёт леса, — это вести о ней дневник. Думаю, всё началось с моей первой охоты на оленей много лет назад. Выкладываю это сюда, чтобы узнать, что вы думаете: что это могла быть за тварь.
Крошечный пенопластовый стаканчик грел мне пальцы. Папа был снаружи, заправлял машину. Он сказал, что из кофе я могу взять что хочу, хотя особых предпочтений у меня не было: тогда я училась в четвёртом классе. Пока я клевала носом, немного кофе пролилось. Я изо всех сил вытирала лужу дешёвыми бурыми салфетками, пока папа не зашёл внутрь.
— Ну ёлки, ребёнок, — со смехом сказал папа, увидев мою маленькую катастрофу. Он помог мне прибраться и налил кофе себе.
Кассирша была из тех женщин, что выглядят гораздо старше своих лет из-за ежедневных мета и табака. Когда мы подошли к кассе со стаканами в руках, она смерила нас многозначительным взглядом.
— Не маловата она для кофе? — прокаркала она прокуренным голосом.
— Это уж мне решать, мэм, но мы едем на охоту, если это что-то меняет, — ответил отец, доставая из бумажника несколько купюр.
— А, — начала она, пощёлкивая кассой. — Ну, удачи. Слыхала, охотники все пустые возвращаются. Одни на пум валят, другие на синий язык.
— Уверен, у нас всё будет нормально. У неё первый сезон, так что надеюсь, что-нибудь да добудем.
— Ну, повеселитесь там. Сумма на экране, — сказала она с ухмылкой, в которой зубов было слишком мало.
Мы расплатились, вышли из заправки «Кейсиз» и под бодрящим ноябрьским воздухом пошли к старому побитому «Форраннеру». Тусклые зелёные часы на приборной панели показывали 4:16 утра. На заднем сиденье лежал отцовский армейский рюкзак. Он был набит самодельной маскировочной накидкой, брезентом и несколькими оранжевыми шапками. Там же было наше оружие. Первое — семейное ружьё с лесным пейзажем, вырезанным на прикладе. Каждый в моей семье добыл своего первого оленя из этого ружья, и в этом году была моя очередь. Папа нёс винтовку с золотистой фурнитурой, которая называлась «Генри», и тогда мне казалось, что это смешное имя для оружия. Она стреляла самыми большими пулями, какие я только видела.
— Про кофе ни слова, не хочу слушать, как мама будет ныть, — сказал отец, закуривая «Лаки Страйк» и затягиваясь. — И про сигареты тоже.
— Какой кофе? — улыбнулась я в ответ, наслаждаясь нашим маленьким общим бунтом.
Прогул школы и чашка кофе вместе давали тот кайф, который бывает только у детей, когда они делают что-то по-взрослому.
Сквозь кромешную темноту раннего утра мы ехали всё дальше от границы Канзаса и Миссури. Туманные кукурузные поля сменились соевыми, а их всё чаще разрывали всё более крупные куски Озарков. Перед машиной метнулась рысь, мелькнула и снова нырнула в кусты. Чем дальше мы отъезжали от города, тем лучше были видны оставшиеся звёзды. Я старалась смотреть на них, прижавшись лицом к окну.
Машину мы оставили на краю соевого поля, которое граничило с лесом. Олени обожали кормиться посевами, и хозяин земли рассказал отцу о большом стаде оленух, которое так и делало. Когда открылась дверь машины, холодный утренний воздух немного меня взбодрил. Я поплотнее запахнула старую отцовскую камуфляжную куртку. Пока мы доставали из машины снаряжение, изо рта у меня шёл пар. Ремень семейного ружья я перекинула через голову.
— Помни: когда ружьё на плече, держи его стволом вверх, а когда несёшь в руках, ствол в землю. Не направляй его ни на что, чего не хочешь уничтожить. Особенно на меня, — наставлял отец.
Он с гордостью мне улыбнулся, бросил мне неоново-оранжевую шапку и надел такую же.
— А ещё нам придётся носить эти долбаные шапки. Чтобы, если тут шарятся какие-нибудь идиоты, они нас не подстрелили… Скорее всего.
Мы пошли вдоль изгороди, отделявшей поле от леса, и в одном месте колючая проволока оказалась сорвана. Один из ржавых металлических столбиков, на которых она держалась, был покрыт коркой густой тёмной жидкости. Такие же пятна тянулись вглубь леса. Отец тоже это заметил.
— Похоже, олень пытался перепрыгнуть и неудачно упал. Пошли, Кинси.
Я посмотрела ещё секунду и догнала отца. Нам нужно было занять позицию за полчаса до восхода солнца. Так мы смогли бы выстрелить в ту же секунду, как это станет законно. Но, несмотря на это правило, едва мы вошли в лес, вдалеке грохнуло несколько выстрелов.
— Чёртов час любителей, — фыркнул отец. — Следи, чтоб шапку было хорошо видно. Тут полно придурков.
Я кивнула и натянула шапку поглубже.
Я шла за отцом, стараясь ступать туда же, куда и он. Он всегда знал, куда поставить ногу, чтобы не хрустнуть листьями. Было очень темно, но глаза скоро привыкли. Пока мы пробирались по лесу в поисках места, которое отец присмотрел заранее, нам попался первый олень. Вернее, половина оленя.
Это была крупная оленуха, уже раздувшаяся от разложения. Верхняя её половина висела на дереве, а нижней нигде не было видно. Она смотрела на нас сверху, как лесной ангел-хранитель, и в её стеклянных чёрных глазах не было осуждения к нам, охотникам. Она могла бы выглядеть такой мягкой и милой, но нижняя половина морды обрывала всякую сентиментальность.
Нижнюю челюсть вырвало из суставов, и её не было. Похоже, когда челюсть отрывали, вместе с ней содрали и кожу с шеи. До самой груди обнажились голые сухожилия, ещё влажно блестевшие. У подножия дерева лежала кучка кукурузы, залитая всё той же чёрной смолой.
— Думаю, пума, — прошептал мне отец. — Не бойся, для этого у меня и есть сорок пять — семьдесят. Если увидим что-то странное, прячься за меня.
Он помолчал и посмотрел на меня. Уверена, тревогу я скрывала плохо, но изо всех сил старалась держаться храбро.
— Постарайся особо об этом не думать. Природа бывает той ещё дрянью.
Мы пошли дальше.
Углубившись в лес, мы добрались до места, которое выбрал отец. Красные дубы окружали небольшую поляну. Сразу за ней была полоса густого кустарника, будто примятого.
— Видишь? — прошептал отец. — Там олени лежат. Надеюсь, увидим, как несколько оленух пройдут через поляну на лёжку.
Мы устроились на небольшом склоне с подветренной стороны от поляны. Отец достал блёклый брезент и расстелил его. Мы легли на живот, и стволы как раз выглядывали из-за склона, нацеленные на поляну. Сверху отец набросил на нас обоих маскировочную накидку, и мы слились с опавшей листвой на земле.
Хотя я изо всех сил прижимала ружьё к плечу, под накидкой я начала согреваться и чувствовала, что засыпаю. Небо только начинало темнеть до густо-синего. Проснулись первые птицы и тихонько чирикали. Рядом с отцом я знала, что мне ничего не грозит. Новизна дня и дешёвый кофе перестали на меня действовать. Покой леса убаюкал меня, веки отяжелели, и я заснула.
Я вздрогнула и проснулась от того, что кто-то бежал по лесу.
— Олень? — взволнованно спросила я, и сердце у меня подпрыгнуло.
Я плотнее прижала ружьё к сгибу руки, стараясь не класть палец на спуск, пока не будет выстрела.
— Чёрт, не думаю. Не стреляй, Кинси, — прошептал отец, а потом посмотрел на меня и спросил: — Ты что, спала?
— Может быть, — пискнула я, моргая сонными глазами.
Отец не успел ничего добавить: наше внимание снова приковал приближающийся шорох. Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но стало светлее, и сквозь деревья видно было лучше. Это был не олень, а человек.
Выйдя на поляну, он стоял к нам спиной. Он пыхтел и отдувался, согнувшись, будто пробежал марафон. Длинные спутанные седые волосы были убраны под бейсболку дальнобойщика. Оливковый комбинезон на нём выглядел мокрым. Отец чуть приподнял голову, чтобы лучше его разглядеть, но винтовку не опустил.
— Эй, дружище! — окликнул он мужчину. — Ты что тут забыл? Это частная земля, тут никого, кроме нас, быть не должно.
— Слава богу, мужик! — запаниковал тот. — Прости, что мы прикармливали на твоей земле, но ты должен мне помочь. Не знаю, какая хрень только что схватила моего брата. Вроде пума или что-то такое. Я ружьё выронил, когда драпал оттуда. Я без оружия. Просто помоги, мужик.
Когда он повернулся в нашу сторону, я поняла, что мокрый он от крови. Спереди её цвет был виден лучше: алым было залито всё лицо и седеющая борода.
Вдалеке что-то издало булькающий свист, который прорезал лес. Старик вздрогнул и попятился от того места, откуда донёсся звук.
— Тихо, — прошептал мне отец. — Не шевелись. Увидишь оленя, стреляй вот сюда. — Он ткнул меня в то место, где рука сходится со спиной. — Увидишь что-то другое, стреляй в морду.
Я кивнула и постаралась вжаться в землю, стать невидимой и для этого человека, и для того, что ещё там бродило.
— Ты в неё попал? — спросил отец. Человек на поляне резко обернулся, не совсем понимая, где мы. Глаза у него бегали, широко раскрытые и дикие.
— Брат влепил в неё картечью, а она даже не споткнулась. Развернулась и бросилась на него. Я выстрелил несколько раз, но она всё рвала его на куски. Я убежал… — объяснил незнакомец, всё ещё оглядываясь и тщетно пытаясь нас высмотреть.
— …за помощью, — добавил он, будто должен был оправдаться. В голосе у него сквозило сожаление.
По лесу снова разнёсся тот же натужный стон: сначала громкое ворчание, потом всё выше и выше. На этот раз гораздо ближе.
— Ладно, дружище. Я тебе помогу. Но в управление охраны дикой природы об этом ни слова. Мне не надо, чтоб они из-за этого мне на хвост сели, — предложил отец.
На лице мужчины должно было появиться облегчение. Вместо этого его исказил страх. Что-то тяжело бухнулось на дерево прямо слева от нас, и этот натужный высокий стон раздался снова, на этот раз оглушительно громко. Я застыла в своём укрытии.
Мужчина попытался убежать. Далеко он не ушёл: тварь с дерева прыгнула на поляну.
На этот раз это был не олень.
И не пума.
И не человек.
А что-то посередине.
Та чёрная смола, нет, её болезненно-чёрная кровь, свалялась в шерсти. Зубы, похожие на человеческие, были стиснуты в мучительной гримасе. Под шкурой на руках перекатывались мышцы, пока она огромными прыжками неслась к незнакомцу. Она швырнула его на землю. Сквозь стиснутые зубы снова вырвался булькающий вой. Тварь запустила когтистые пальцы мужчине в рот и с нечеловеческой силой потянула. Мужчина пытался кричать, насколько позволял навалившийся на него вес чудовища, но из него вырвалось немногим больше, чем сдавленный вскрик боли.
Отец уже стоял на ногах и с приятным щелчком передёрнул рычаг.
— Вставай, вставай, бросай барахло, — крикнул он. — Надо добраться до машины.
Из челюсти старика донеслось тошнотворное мокрое хрусь, хрусь: её отрывали сначала с одной стороны, потом с другой, а потом отбросили. Старик в последний раз хрипло выдохнул и перестал сопротивляться.
Пока я поднималась с земли, отец прицелился и выстрелил. Пуля попала твари прямо в оскал сбоку. Половину морды разворотило. В облаке чёрной крови и осколков зубов на её месте осталась зияющая дыра. Тварь пошатнулась и рухнула на землю.
Мы неслись через притихший лес. Я слышала, как отец на бегу у меня за спиной перезаряжает винтовку и взводит её. Когда мы добежали до побитой машины, он чуть ли не зашвырнул меня на пассажирское сиденье вместе со своей винтовкой и коробкой патронов. Захлопнулись двери, и не так уж далеко по лесу эхом разнёсся вой. Теперь, когда ему больше не приходилось просвистываться сквозь сведённую судорогой улыбку, он стал громче и отчаяннее.
— Чёрт, — пробормотал отец, отъезжая от поля на грунтовку. Отъехав немного, он опустил стекло. Я в ужасе посмотрела на него.
— Тсс… слушай, — тихо сказал он.
Было слышно, как что-то несётся прыжками через лес, не отставая от машины. Он вдавил газ «Форраннера» до упора. Я смотрела, как стрелка спидометра пролетает за сто миль в час.
— Следи за оленями, — сказал он мне. — Только оленя сбить нам сейчас не хватало.
Вдруг шум погони стих, и по лицу отца на мгновение скользнуло облегчение. Но оно исчезло так же быстро, как темноту сменял рассвет.
Что-то с металлическим скрежетом обрушилось на крышу. Машину повело, но она едва удержалась на дороге. В открытое окно отца просунулась та самая получеловечья-полупумья лапа, теперь в свежей крови, схватила его за горло и зашарила.
Искала, за что зацепиться пальцами.
Искала челюсть.
Я закричала так громко, что слышала себя даже сквозь мокрый вой твари на крыше. Я в отчаянии озиралась в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь папе. Он боролся со звериной лапой, которая царапала ему лицо. Мой взгляд упал на «Генри», всё ещё взведённого и заряженного.
Я схватила отцовскую винтовку и упёрла приклад в пол.
Я направила её прямо вверх, в зверя.
Прямо в то, что собиралась уничтожить.
Я нажала на спуск.
Ствол полыхнул, и слух почти совсем пропал, остался только громкий звон. Отец ударил по тормозам, тварь швырнуло вперёд, она перекатилась, расколов лобовое стекло. Зверь упал перед машиной, в пыльном светодиодном свете фар.
Тварь выглядела как олень, собранный из всех частей, что остались у таксидермиста. Все четыре ноги были похожи на человеческие руки, обтянутые оленьей шкурой. Туловище могло бы принадлежать медведю: тёмно-бурое и массивное. На голове ещё были рога, но выглядела она так, будто морду пумы натянули слишком туго и прибили степлером к черепу оленя-самца. В груди у твари теперь зияла кровавая дыра, видимо, там, куда попал мой выстрел.
— ДА ПОШЁЛ ТЫ! — заорал отец, и ярость его глухо доносилась до моих ещё звенящих ушей. Он вдавил газ и переехал тварь.
Меня подбросило, будто мы перевалили через лежачего полицейского. Как только мы переехали тварь, отец врубил заднюю и снова дал газу до упора. Мы опять с глухим стуком проехали по твари. Но и этого отцу было мало, и он в последний раз направил машину вперёд. Трясло уже меньше, потому что тварь теперь была слегка приплюснута.
После третьего раза папа остановил машину, и мы оба ошарашенно посмотрели друг на друга. В зеркале заднего вида ещё была видна туша зверя.
— Подай ружьё, Кинси, — велел отец.
Я подала ему «Генри» и коробку патронов. Папа вышел из машины. Я видела, как он обошёл тушу. Он направил ствол туда, где, наверное, была голова, и выстрелил. Перезарядил и выстрелил ещё раз.
Тут я отвернулась вперёд и обхватила колени, вымотанная жестокостью этого дня. Солнце как раз начинало касаться леса золотыми лучами. Мир залило огненными оттенками меди и ржавчины: вспыхнули осенние листья.
Может, природа и была красивой, но она была по-настоящему, глубоко дрянной.
Открылся багажник. Туда закинули тушу, а рядом голову, теперь отрубленную от тела.
— Пап, — испуганно спросила я, — что ты делаешь?
— Дорогая, — начал отец, усаживаясь на переднее сиденье. Он был весь в чёрной крови твари. — Понятия не имею, что это за хрень. Но если открываешь новый вид, получаешь право дать ему имя. Так что завтра утром я везу это в местный университет и даю ему имя. Пока думаю над хорошим названием, может, что-нибудь вроде «озаркская сукомордина».
Он щёлкнул ремнём безопасности и закурил ещё одну сигарету.
— Маме ни единого грёбаного слова. Не хочу об этом слышать, пока мы не попадём в газету.
На этом мой первый охотничий сезон и закончился.
Как вам история?