Моя «собака» Джорджия

Предупреждение: в тексте упоминается самоубийство.

Джорджия. Голод. Персик

Впервые я встретила Джорджию, когда работала инспектором по контролю за животными. Меня вызвали к бродячей собаке, обычное дело. Такое я видела по нескольку раз на дню. Как правило, звонили из пригородных районов, где люди могли видеть бездомную собаку и сообщить о ней. Чем глуше место, тем меньше обычно вызовов. Иногда проскальзывал звонок о раненом диком звере, но от деревенских такое бывало редко. Всё это к тому, что в ничем не примечательный понедельник я никак не ожидала, что поеду на окраину города за бродячей собакой.

Вызов насчёт Джорджии пришёл с самого края города, прямо перед тем местом, где округ Балтимор переходит в округ Кэрролл. Анонимный звонивший сказал диспетчеру, что видел её со своего крыльца в зарослях ежевики. Уже одно это должно было меня насторожить, потому что, когда мы добрались до указанного адреса, жилых домов там не оказалось на много миль вокруг. Место было пустынное. Ржавая металлическая сетка уныло сопротивлялась густой и буйной полосе деревьев. Кора вросла в тесные ромбовидные ячейки сетки и выпирала металл наружу, в неряшливые заросли засохшего, увядшего колючего кустарника, разбросанного по полю пересохшей, ломкой жёлтой травы.

Я ехала по грунтовке с табличкой «только для служебного транспорта», пока она резко не упёрлась в тупик. Мне совсем не хотелось ни сдавать задом на старом раздолбанном фургоне, ни разворачиваться в сто приёмов. Даже чтобы доехать сюда с шоссе, ушло несколько минут. Одна только грунтовка тянулась мили на три, не меньше. С места, где мне пришлось встать, не было видно ни одного жилого дома. Единственным зданием в поле зрения была старая арахисовая фабрика, давно мёртвая и больше не изрыгавшая клубы солоноватого дыма. Окна были заколочены, а таблички с жирной надписью АВАРИЙНОЕ ЗДАНИЕ отпугивали даже местных бездомных. Наркоманов и бездомных возле Кэрролла вообще встречалось меньше, но, честно, никого из них это поле бы не заинтересовало. Кроме фабрики, на много миль вокруг не было ничего примечательного, разве что изредка проезжала машина по шоссе да торчали неухоженные рощицы.

Могу с уверенностью сказать, что на много миль вокруг никого не было.

Что не так уж необычно: бывает, люди бросают питомцев, а потом совесть их всё-таки догоняет, и они анонимно звонят диспетчеру, чтобы излить свои грехи, как добрые католики на пути к исповеди. Странно, но тогда это меня не насторожило. Мне доводилось попадать в ситуации и постраннее. Так что бродячая собака, которую видел неизвестно кто посреди глухомани, никаких тревожных звоночков у меня бы не вызвала.

Сначала я осмотрелась, а потом выбралась из фургона. Я поплелась к деревьям с ловчим шестом. Лениво подогнала по размеру металлическую петлю в виниловой оплётке, как делала уже сотни раз. Держала шест сбоку одной рукой, как скучающий парень, который ждёт своей очереди бить по мячу на мини-гольфе.

Мой взгляд скользил по заброшенному пейзажу и колючим кустам, которые были скорее бурыми, чем зелёными. Каждая лоза и ветка сплетались вместе, как гниющая сахарная вата, оставляя лишь смутное предупреждение о боли, которую она причинит, если подойти слишком близко. Я рассеянно махнула шестом по нескольким кустам, стряхивая на землю остатки листвы и выдирая шест из колючих лап каждой жертвы моей скуки.

Никаких следов собаки.

Через минуту я остановилась, и под ногами в последний раз хрустнула сухая листва, а потом наступила тишина, какая бывает, когда не происходит ровным счётом ничего интересного. Слышен был только лёгкий ветерок начала октября и тихий гул мотора машины, которую я оставила работать вдалеке. Подождав несколько секунд, я повернула к фургону, решив записать вызов как «на месте не обнаружено».

Не успела я сделать и шага обратно к цивилизации, как услышала шорох опавших листьев прямо за забором.

— Ну блин, — пробурчала я себе под нос, прекрасно зная, что слишком толстая, чтобы лезть через забор, который столько лет гниёт без присмотра. Прежде чем решиться неуклюже перебраться, я свистнула, втайне надеясь увидеть белку или птицу, что-нибудь, чему место среди деревьев, а не собаку, за которой меня послали. Не Джорджию.

К моему огорчению, мне ответили свистом. Не таким чистым и звонким, как мой, но всё же свистом. Жалким подражанием, как эхо собственных слов, плывущее по коридору глубокой пещеры. Я почувствовала, как по затылку пробежал холодок при мысли о том, что меня ждёт за забором. В лучшем случае это дружелюбный торчок, который считает полицию ценной частью общества. В худшем мне придётся стрелять, пока подкрепление едет в эту богом забытую дыру. Так или иначе, любопытство разгорелось достаточно, чтобы перетащить мою жирную задницу через забор.

Я прислонила шест к сучковатому кусту прямо у забора: мне вдруг больше захотелось держать при себе пистолет, чем холодную металлическую петлю. Я полезла вверх с грацией сонного карапуза, который забирается в родительскую кровать, обмочив свою. Добравшись до верха, я вгляделась в деревья, высматривая движение, человека, хоть что-то, способное свистеть.

Но увидела я другое. Не человека, нет, а очертания некрупной бело-коричневой собаки, сгорбившейся на маленьком пятачке голой земли в кольце диких грибов и колючих кустов. Она горбилась так, будто её вот-вот вырвет, но не издавала тех давящихся звуков, к которым я привыкла, работая с собаками, которых тошнит. Она молчала и медленно покачивалась взад-вперёд на слабом ветру.

Я довольно долго смотрела на неё сверху, пытаясь понять, что именно она делает. Многие собаки покачиваются, когда болеют или им больно, но физически она выглядела нормально. Шерсть чистая, будто её только что вымыли. Упитанность чуть ниже нормы, но истощённой она никак не была. На вид всё в порядке. Никаких видимых переломов. Чёрт, даже лапы не особенно грязные. Каждая лапа твёрдо стояла на земле, никаких признаков хромоты. Может, она больна? Если бы я увидела её морду, то проверила бы, нет ли выделений из глаз и носа, но для этого нужно было привлечь её внимание. Я снова коротко свистнула, надеясь, что она поднимет ко мне голову.

В ответ раздался свист, а собака не шелохнулась. Звук был ближе, чем раньше, и будь я поглупее, решила бы, что он идёт от собаки, но такой звук просто не мог выйти из собачьей пасти. Я назвала это свистом, но на самом деле это было больше похоже на металлический визг, короткий сбой, прежде чем звук возвращается в норму. Шипение радио, которое пытается поймать нужную волну. Первая попытка свистнуть у дрянного ИИ.

С минуту я пыталась понять, что это за свистящий бордер-колли. Стоило ли этим заниматься, сидя на трёхметровом заборе? Нет. И о ржавом металле, который с трудом выдерживал мой вес, я вообще не думала. Не думала, пока подо мной вдруг что-то не хрустнуло. Как только до меня это дошло, прочный металл подо мной подался, и в животе появилось то ощущение невесомости. Как на первом спуске американских горок.

Я упала лицом в один из кустов ежевики, окружавших собачку, и треснула и поцарапала очки. Очки врезались мне в переносицу, а потом провалились в сухую землю подо мной. Пыль и иссохшие лозы плясали у меня перед глазами, мстя за то, что я минуту назад колотила их родню, как пиньяту. Без очков я была беспомощна дольше, чем мне бы хотелось.

Мне понадобилась секунда, чтобы стереть пыль с глаз и кровь с лица, а когда я это сделала, то оказалась нос к носу с собакой, которая меня сюда привела. С Джорджией. По крайней мере, так её называла неоново-жёлтая коровья бирка, прикреплённая степлером к левому уху.

Важно сказать, что мне понадобилась секунда, чтобы найти очки и прийти в себя, но в тот миг, между провалом в полузрение и полутьмой, мой мозг всё же успел выхватить образ Джорджии. Глаза у неё чуть вылезли из орбит, как слегка сжатый мячик-антистресс. Язык натянуто висел посреди разинутой пасти, загибаясь вверх к розовато-серому нёбу, раздвоенный почти как у змеи. Зубы были жёлтые, покрытые толстым слоем налёта и желчи. Странно, но это были не собачьи зубы, а меня кусало достаточно собак, чтобы знать, как выглядят собачьи зубы. Нет, эти зубы были острее, зазубренные, почти как у акулы, если бы та только что побывала в кулачной драке. Вроде того, а на самом деле я помню скорее мешанину зубов. Зубы вдоль дёсен, зубы пучками на нёбе, зубы там, где обычно зубов не бывает.

Вы понимаете, о чём я. Она была неправильной, ненормальной, и хотя мой мозг увидел её лишь на мгновение, нутром я чувствовала, что она всё это время, пока я на неё смотрела, неподвижно сидела в этой позе. Не моргая. Застыла на мгновение перед чихом достаточно надолго, чтобы успеть моргнуть хоть раз-другой. Её морду исказило не от того, что я внезапно свалилась в её личное пространство. Нет, это была морда того сбитого на дорогах зверья, которое я подбирала десяток лет. Морда больных енотов, которые царапали ловчий шест, когда холодная, как из кондиционера, петля затягивалась у них на горле. Это была гниющая злобная морда существа, отчаянно пытающегося выжить прямо перед безвременным концом.

Чувства, которые вызвал во мне этот образ, хватило, чтобы я вскочила с живота с разбитыми очками в руке. К сожалению, не видя, где вокруг меня переплелись лозы, я тут же снова оказалась на земле. На этот раз кувырком через голову. Но это падение не помешало мне отползти подальше от странного существа. Зажмурившись так же крепко, как в первый раз, когда меня обрызгали перцовым баллончиком, я пятилась, пока меня не остановили остатки искорёженного мной забора. Я сидела с закрытыми глазами, прерывисто дыша, боясь снова взглянуть на Джорджию. Я чувствовала себя ребёнком, который прячется под одеялом, чтобы чудовище его не увидело.

Как только я это осознала, я сумела немного взять себя в руки. Я не ребёнок. Я взрослая с пистолетом. Я понимала, что, чтобы выбраться отсюда живой, мне понадобятся глаза. Я быстро стёрла большим и указательным пальцами смесь грязи, пота и крови. Заставила себя моргать, пока мокрая муть не превратилась в более ясную и чёткую картинку. Я смотрела вниз, на ботинки, чтобы ещё раз не увидеть эту тварь. Как только я смогла без труда разглядеть свои шнурки, завязанные на двойной узел, я заставила себя поднять глаза. И передо мной предстала самая обычная собачка.

Картина была почти идиллическая. Она сидела посреди полянки, как нормальная собака. Пушистый белый хвост медленно вилял позади неё, как у нормальной собаки. Голова чуть-чуть наклонена набок, как и положено озадаченной нормальной собаке. Она запросто могла бы оказаться на афише слащавого фильма, где собака объединяет семью. Настоящие «Приключения Майло и Отиса», только без бессмысленных смертей и приплюснутой морды. Я смотрела, вытаращив глаза, в полном замешательстве. Можно смело сказать, что я была ошарашена. Я смотрела на неё, на эту совершенно обычную собаку с обычной мордой, пока полностью не успокоилась.

Когда моё дыхание замедлилось с почти гипервентиляции до дыхания толстухи, впервые за несколько месяцев перелезшей через забор, Джорджия осторожно шагнула вперёд. Её розовый нос обнюхал мои ноги. Ничего необычного. Я каждый день имела дело с десятками собак, и почти всем нравилось ловить запах предшественников. Джорджия не была исключением. Мысленно я чуть успокоилась, мой кошмар поймала скучная реальность. Но физически переход от реакции на травму обратно к повседневному спокойствию ещё не закончился. Обычно, когда собаки так мягко ко мне подходили, я ворковала и говорила им ласковые слова, но тут я всё ещё не знала, как быть. Всё ещё задерживала дыхание и ждала скримера.

Мне и в голову не пришло достать пистолет, даже когда эта тварь подобралась к моему лицу. Я держалась за кожаную застёжку кобуры, но всерьёз доставать оружие и стрелять не собиралась. Это животное вело себя так, как вели себя все, кого я видела каждый день, стоило мне отметиться на работе. Хрестоматийный пример того, как подходит бродячая собака, о которой не стоит беспокоиться. Обычно это бы меня не насторожило. Но тело моё всё ещё не отошло. Я всё ещё боялась пошевелиться. Это чувство было мне знакомо.

В детстве меня мучили ночные кошмары, приступы между сном и явью, когда меня парализовал страх. Нередко я просыпалась посреди ночи с криком. В полной уверенности, что на меня с потолка падает какая-то непостижимая сила или, чаще, полчища насекомых. Но сейчас был полдень, а это всегда случалось глубокой ночью. Когда ещё слышно тихое гудение тёплого телевизора, который только что выключили.

Я хочу сказать, что здесь было другое. Солнце светило ярко, воздух был прохладный, и, хуже всего, я полностью проснулась. Но в тот момент я знала, всем своим существом, что видела нечто чудовищное. Я убедила себя, что от этой твари жди беды, так же как убеждала себя, что куча одежды у меня в спальне на самом деле мужчина, готовый наброситься. Я смирилась с реальностью, как всегда. Просто требовалась минута, чтобы обычная житейская логика снова включилась.

— Ты же понимаешь, что напугала меня до усрачки? — хохотнула я.

Как только она услышала мой голос, она будто получила разрешение официально показать, как рада меня видеть. Она забралась мне на колени, виляя хвостом на полной скорости. Положила лапу мне на жилет, будто требуя пожать её. Я со вздохом подчинилась и взяла её лапу в руку. На мгновение обычные загрубевшие собачьи подушечки показались мне мягкой и гладкой кожицей персика. Хотя ощущение прошло ещё до того, как приветствие закончилось как положено.

Я подняла её и держала на руках, перекидывая ногу через теперь уже смятый забор. Она уткнулась головой мне в шею, как сонный ребёнок. Добравшись до фургона, я на минутку посадила её на переднее сиденье, а сама занялась клеткой сзади. Расстелив тонкое полотенце поверх холодного металла с болтами, я открыла пассажирскую дверь и снова посмотрела на неё. Она по-прежнему была обычной собакой, а не призраком, не помесью всех животных, которых я не смогла спасти. Я улыбнулась себе и протянула руку, чтобы вынуть её с переднего сиденья. Она отпрянула от меня и свернулась клубком, впервые от меня съёжившись.

— Я не хочу в клетку, — сказала я не своим голосом, изображая, как, по-моему, звучала бы она. Видимо, по-моему, звучала бы она как гнусавый мальчишка. Глупо, но этот смешной голосок мне понравился. Он ей подходил.

— Ладно, так и быть, — пробормотала я в ответ, ну, самой себе. Я закрыла пассажирскую дверь. Как только она захлопнулась, собака забралась обратно на отведённое ей место. Эта часть работы всегда вызывала у меня улыбку. Возить собаку на переднем сиденье не поощрялось, но я время от времени всё равно так делала. Мне нравилась компания. Нравилось знать, что собаки воспринимают это как обычную поездку на машине, а не как страшное чистилище, где сидишь, шатаешься и ждёшь неизвестно чего. Нет, мне больше нравилось, когда поездка была для них наградой, а не наказанием.

Я обошла фургон сбоку, чтобы закрыть дверцу клетки. Как только собака пропала из виду, впереди включилось радио. Я коротко выдохнула через нос. Как собакам всегда удавалось сбить мне радиостанцию, было выше моего понимания, но, похоже, это всегда случалось, когда я не смотрела. Я сложила полотенце и положила его на небольшую стопку чистых полотенец, которую держала сзади посередине фургона. Мой взгляд задержался на маленьком чёрном мешке для трупов, лежавшем в закрытой клетке рядом с той, что предназначалась бы Джорджии. Я решила о нём не думать и сосредоточилась на звуках из радио. Сквозь беспорядочный треск прорвался голос.

— Мне-е-е по-нра-ви-лось это! — прозвенело зазубренное, механическое восклицание. Странно, но это был не мешок, так что и проблемы никакой. Я захлопнула боковую дверь. При этом я краем глаза увидела Джорджию. Она прижалась мордой к окну. Нос смотрел вниз, а глаза были прикованы к тому месту, где я стояла. Она часто дышала, и от этого пасть была открыта в жуткой улыбке. С брылей капала слюна, а взгляд не отрывался от меня, даже когда я поплелась к водительской двери. Выражение морды у Джорджии не менялось, но голова поворачивалась вслед за мной. Не на сто восемьдесят градусов, но жутковато, как портрет, глаза которого следят за тобой по всей комнате. Я беспечно распахнула свою дверь и подняла бровь.

— Ты чего на меня так вылупилась, мэм? — спросила я с густым деревенским выговором.

Хвост у неё бешено завилял. Радио само щёлкнуло и остановилось на станции, откуда грянули смех и аплодисменты. Я с тревогой посмотрела на старый приёмник и разок по нему стукнула. Он переключился обратно на мою обычную станцию, ему просто требовалось немного грубой силы.

— Ну да, я та ещё юмористка, — пробормотала я себе под нос, плюхаясь на сиденье. Захлопнула дверь и пристегнулась. Потом перегнулась и защёлкнула ремень Джорджии, чтобы сигнал не донимал меня всю дорогу. Когда моя рука приблизилась, Джорджия закрыла пасть. Она следила за рукой с бесстрастным любопытством. Прежде чем вернуть руку на руль, я быстро потрепала Джорджию по макушке. Даже потратила секунду, чтобы снять бирку с её уха. Честно говоря, я удивилась, что она позволила. Но позволила. Когда мы обе устроились и я была готова ехать, она сделала то, что я больше всего люблю у собак.

Джорджия свернулась клубком и устроилась поудобнее.

Мэй. Война. Мэй

Джорджию я забрала домой по нескольким причинам. Уверена, вам всем покажется странным, что я взяла к себе собаку, от которой у меня мурашки по коже, но это был бы не первый раз. У меня есть ещё собака по кличке Мэй-Мэй. Мэй-Мэй хорошая девочка, но очень большая. Когда пришёл вызов насчёт неё, диспетчер пометил его как АГРЕССИВНАЯ СОБАКА. Чаще всего такие вызовы оказывались вовсе не так страшны, как их расписывали диспетчеры. Обычно это курьер «Амазона» пугался собаки и сгоряча звонил диспетчеру.

Это были не самые мои любимые вызовы, но одни из самых интересных. Интересных, но не настолько, чтобы скатываться в тоску. Может, «интересные» не то слово. Запоминающиеся, пожалуй? Так или иначе, такие вызовы либо оставляли на тебе отметину, либо смешили. Чистая подброшенная монетка.

Когда я об этом думаю, вспоминаю, как была новичком. Мой первый вызов к агрессивной собаке прошёл нормально. Никто не пострадал, никого из сотрудников не укусили. Но как только собака оказалась у меня в петле на конце шеста, она всё время визжала, как перепуганная лиса. Она билась и бешено мотала головой, пока петля не затянулась на её горле так туго, что она начала сама себя душить.

Скажу вам так: неважно, как сильно тебе хочется нагнуться и помочь. Неважно, что ты делаешь это ради безопасности самой собаки и окружающих. Неважно, насколько ты очерствела. В глубине души, в это мгновение, ты чувствуешь себя беспомощным чудовищем, которое мучает животное. Тебе остаётся только бежать и тащить собаку к клетке. Даже когда она хрипит и кричит. Даже когда её начинает рвать тебе на ботинки. Даже когда она падает и обмякает. Нельзя нагнуться и утешить её. Нельзя остановиться и ослабить петлю. Единственное, чем можно помочь, это действовать решительно и как можно быстрее снять её с шеста.

Я так не сделала. Я запаниковала. Я полностью застыла. То, как её тело крутилось кругами на конце металлического шеста. Жуткие звуки, которые она издавала, прежде чем её вырвало кровью и желчью. Всё это вызывало у меня удушье. Меня захлестнула волна ужаса, я не могла этого сделать. Я не хотела быть той, кто сделает ей больно. Почему нельзя было просто её обнять? Почему я не могла протянуть руку? Почему ноги меня не слушались?

Я тогда не сказала об этом своему наставнику, но, по-моему, он знал. Я обмочилась прямо там, на месте. Руки у меня ослабели, и я чуть не выпустила шест. Пока я совсем не потеряла контроль над собакой, вмешался мой наставник, Дэвис. Очерствевший старик, который ушёл из полиции в инспекторы по контролю за животными. Видимо, решил, что с животными проще. Ему и было проще. Человеку, который ушёл с работы, где откачивал раздутые синие тела утонувших детей, ничего не стоило закидывать полуживых собак в фургон.

Хотя он был стереотипным копом, из тех, против кого выходят на протесты, когда всё улеглось, он не стал меня пилить. Он собирался, не поймите неправильно. Чуть не убить собаку на рядовом вызове мягко говоря не одобряется. Когда мы оба сели в фургон, он бросил на меня суровый взгляд, будто готовился прочитать нотацию. А потом увидел моё лицо и сдержался. Наверное, вид у меня был ужасный. Я была белая как мел и покрыта толстым слоем пота, будто только что переболела кишечным гриппом. У меня на лице всё ещё был ужас, потому что я по-прежнему видела и слышала, как задыхается та собака. Меня не трясло, я сидела совершенно неподвижно. Я молча посидела на водительском месте, прежде чем выехать с подъездной дорожки. Нажала на газ, готовая выехать на улицу, а машина рванула задом и врезалась в деревянные ворота гаража. Тогда я поняла, что руки у меня не слушаются, руки у меня тряслись. От этого толчка весь страх и тревога выплеснулись наружу. Дэвису не нужно было ничего говорить. Он пересадил меня на пассажирское сиденье и дал мне проплакать всю дорогу до следующего вызова.

Надо было начать эту историю с того, что собака в тот вечер не умерла. Дэвис снял её с шеста вовремя, и она оправилась от кислородного голодания. А я в знак покаяния каждый день, когда бывала в приюте, тайком таскала ей лакомства. К счастью, после того вызова я стала увереннее обращаться с шестом. Так что к тому времени, как я встретила Мэй-Мэй, я уже не боялась, что придётся его применить. Понимаете, когда ты уверена в себе и спокойна, шест становится не таким страшным. Ты с ним смиряешься. Знаешь, что это необходимое зло. Инструмент, чтобы обойтись без смертоносной силы. Я не сторонница смертоносной силы.

Не думаю, что Мэй-Мэй была агрессивной собакой. Думаю, она была голодной. Когда я приехала на место, то, что я увидела, сделало это предельно ясным. Мэй-Мэй была одной из пяти племенных собак, которых держали в однокомнатной квартире. И единственной, кто был ещё жив, когда я приехала. Хозяин утверждал, что собака «взбесилась». Сказал, что она опасна и её надо немедленно усыпить. Сказал, что она убила остальных сук и их щенков. Много чего нёс.

Правда стала ясна, когда я вошла в это «жилище». Там было пусто, а деревянный пол покоробился от пропитанных мочой газет и жидкого дерьма, покрывавших каждую ровную поверхность. Мисок с водой не было. Еды не было. Зато были окровавленные останки четырёх собак-скелетов. От каждой были отъедены куски, не вынутые и не вырезанные человеком, а вырванные зубами кого-то отчаявшегося. Мэй-Мэй. Единственной выжившей после того, что явно было жестокостью и пренебрежением.

В отчаянной попытке выжить Мэй смирилась с тем, чтобы поедать разлагающиеся тела своих давно умерших сестёр. Одни были беременны, другие нет. Когда я впервые её увидела, она нависала над мумифицированным трупом бело-серого питбуля, по крайней мере, такой окрас я предположила. На самом деле разобрать было уже трудно. Жир и кожа начали сползать с костей собаки. Разложение сделало её похожей на скелет в желе. Окоченевший от давно наступившего трупного окоченения, но склизкий от тающих остатков жировой ткани.

В воздухе роились мухи и мешали мне разглядеть Мэй, как раз настолько, чтобы держать меня в напряжении. Она горбилась над трупом, не ела в тот момент, но морда у неё была перепачкана кровью и слизью. Она была истощена. Видна была каждая кость: рёбра, бёдра, даже кости черепа проступали сквозь шерсть, покрытую коркой крови. Она была беременна. Живот раздулся ровно настолько, чтобы различить очертания щенков.

Если вы думаете, что эта картина была самым мерзким во всей истории, вам не понравится, чем кончилось дело в суде. Ему предъявили четыре обвинения в жестоком обращении с животными, повлёкшем гибель, как тяжкое преступление, и одно обвинение в жестоком обращении как проступок, за Мэй-Мэй. Судья назначил ему штраф по 50 долларов за каждую мёртвую собаку и снял обвинение по Мэй. Всего двести долларов, меньше иного штрафа за превышение скорости. Его защита?

— Ваша честь, пришлось выбирать: кормить себя или своих собак.

Не могу выразить это достаточно сильно. Нет, не пришлось. Этих собак легко можно было накормить, если бы он сдал их в приют. Судья об этом не подумал, да и большинство людей, честно говоря, тоже не думают. Так или иначе, я была в бешенстве. Это стало одной из многих капель, из-за которых я через несколько лет ушла из полиции без предупреждения.

И это же стало последним гвоздём, после которого Мэй-Мэй из передержки у меня дома превратилась в полноправного члена моей семьи из одного человека. Поначалу я записала её на стерилизацию с прерыванием беременности, решив, что роды для неё, такой слабой, будут слишком тяжёлыми. Ей этот план не понравился. В ночь перед операцией я нашла её у себя в ванне со скользким новорождённым щенком.

Я никогда раньше не помогала животным рожать, а Мэй всё ещё немного дичилась. Я боялась, что она не даст мне помочь. Но боялась я зря. Она никак не отреагировала, когда я забралась к ней в ванну. Ладно, может, покосилась на меня, но на этом всё.

Я сидела скрючившись у её зада с нейлоновыми перчатками в руках. Каждый щенок выходил в плёночном мешке с жидкими внутренностями. Если не вынуть щенка из этого мешка достаточно быстро, он задохнётся. Большинство матерей осваиваются с родами после первых нескольких беременностей, но у Мэй-Мэй это были первые щенки. Она не сразу добиралась до щенков, так что мне приходилось вручную стягивать тонкую плёнку плоти руками. Самая кровавая версия того, как снимаешь плёнку с нового экрана телефона. Странно приятно.

Как только малыши выходили и делали первый вдох, я передавала их Мэй, чтобы она их вылизала. Потом выходил следующий, и мы повторяли всё сначала. После девяти малышей и нескольких часов, проведённых за тем, как они сосут и попискивают, я решила, что Мэй закончила, и стала готовить гостиную, чтобы там было попросторнее растить сенбернаров.

Я разложила одеяла, лежанку, поставила воду, всё то, чего её раньше лишали. Потом огородила место белым садовым заборчиком, который купила для проекта, так и не начатого. Щенков я смогла поднять всех разом. Помню, какие милые звуки они издавали, когда я отрывала их от материнских сосков. Эти звуки вместе с материнским инстинктом заставили Мэй без всяких возражений пойти за мной в новую детскую. Я убедилась, что всем удобно, и пошла спать.

Утром я нашла одиннадцать щенков и была раздавлена. Двое слишком долго пробыли в Мэй и умерли, не родившись. Хуже всего было то, что Мэй, похоже, не понимала, что их больше нет, или не хотела это признавать. Она прижимала их к себе мордой. Будто пыталась их согреть.

— Ох, Мэй... — пробормотала я. Мне было её жаль. У меня никогда не было детей, не было выкидышей, но я могу только представить, как больно смириться с потерей. Один малыш был белым, как самый крупный из живых братьев и сестёр, а другой пятнистым, как мама. Я нагнулась, чтобы забрать их из детской, но как только я их подняла, Мэй сомкнула пасть на белом и вернула его в кучку сосущих щенков. Второго я подняла повыше, пока она не схватила и его. Мне хотелось плакать. Мэй подталкивала щенка носом, будто пыталась заставить его взять сосок. Я снова его подняла.

На этот раз я двигалась не так медленно, чтобы она успела схватить обоих пастью. Я встала и вышла на задний двор. Мэй поднялась и пошла следом. Я задвинула стеклянную дверь, оставив её сидеть и скулить по своим малышам, пока я копала для них маленькие ямки. Мы обе плакали всё это время.

Я похоронила их перед своей магнолией. После первой попытки Мэй их выкопать я взяла больничный и сколотила вокруг них у подножия дерева деревянную оградку. Заодно посадила цветочки, кустики и всякое, что любит тень. Получилось красивое местечко, чтобы лежать мёртвым. Мне нравилось думать, что им хорошо во дворе, где когда-нибудь будут играть их братья и сёстры, а мама будет греться на солнце. Со временем всех их братьев и сестёр разобрали хорошие люди, в основном мои кузены и соседи. Остался только белый мальчик. Я назвала его Сахарок, как кусочек сахара. Но мой папа в итоге стал звать его Хедшот, из-за маленького пятна коричневой шерсти на макушке. К сожалению, прижилось именно Хедшот. Ему ещё не исполнилось и года, а он был уже вдвое больше мамы.

Когда Джорджия впервые встретилась с ними, она весила всего килограммов одиннадцать, а Хедшот около пятидесяти пяти. Я познакомила свою парочку с ней в парке возле дома. Все были странно вежливы. Поначалу Джорджия была в ужасе. После того как я сдала её в приют, её поведение изменилось. Она боялась всего. Даже ко мне не подходила, когда я предлагала лакомства или присаживалась на корточки. К сожалению, после «собачьей кутузки» некоторые собаки такими и становятся. Странно, но, хотя со мной Джорджия стала менее дружелюбной, Мэй и Хедшота она не боялась. Вместо того чтобы от них прятаться, она пряталась за ними и между ними, будто они её защитят. Мэй это не нравилось. Она не рычала и не возмущалась открыто, просто отходила, когда Джорджии становилось для неё слишком много. Джорджия, похоже, чувствовала себя с этими двумя собаками совсем как дома, она ходила между ними, как начинка в странном бутерброде. Помню, у неё на морде была самая широкая улыбка. Думаю, поэтому я и подписала бумаги об усыновлении. Она нашла семью, с которой ей было хорошо.

Когда мы вернулись домой, всё было вполне нормально, в основном. Я приготовила для Джорджии клетку на случай, если ей захочется побыть одной. Обычно, чтобы приучить собаку к клетке, приходится немного побороться. А Джорджия рванула в дальний угол своего нового укрытия, как рыба в воду. Было немного жутко. Я всегда накрываю клетку одеялами, чтобы у собак было уединение, как за шторками. Джорджия, видимо, очень ценила уединение, потому что, хотя дверца клетки была открыта, она всю ночь просидела в глубине своего домика, окутанная тенью. Видно было только смутные очертания собаки и её светящиеся зелёные глаза.

Бывает, когда собаки боятся, они съёживаются и прячутся в своих домиках, потому что там они чувствуют себя в безопасности. Я решила, что с Джорджией так и происходит. Ей хотелось осмотреться, прежде чем по-настоящему с нами общаться. Не проблема. Когда возишься с собаками столько, сколько возилась я, нахватываешься всяких приёмов. Мой фирменный способ выманить собаку из клетки: бросать человеческую еду у входа. В тот день я заказала на ужин жареный рис с креветками. Я не большая любительница горошка и кубиков моркови в рисе, так что выкидывала их Хедшоту и Мэй, а потом бросила горсть за спину Джорджии. Важно, что, бросая еду напуганному животному, к нему не подходишь и не лезешь в его дела. Просто кладёшь и ждёшь, пока оно само подойдёт.

В первый раз, бросив еду, я осталась в кресле и краем глаза проверяла, собирает ли она добычу. Не собирала. Ладно, не проблема, я тоже не люблю горошек и кубики моркови. Во второй раз я бросила ей безупречную маленькую креветку. Вот это сработало. Краем глаза я увидела, как Джорджия начала принюхиваться. Я продолжала наблюдать за ней боковым зрением. Только было странно, трудно описать, что я увидела, но я всё же попробую.

Вместо смутных очертаний собаки, выходящей на цыпочках из клетки, я по-прежнему видела её силуэт в глубине домика. Мэй заворчала. Хедшот встал рядом со мной. Напряжение в воздухе нарастало, хотя ничто не двигалось и не менялось. Я чуть-чуть наклонила голову, чтобы лучше видеть.

Джорджия сидела всё на том же месте, а из клетки высовывались зубы. Не её морда. Как бы это описать? Ну, знаете, когда даёшь лошади морковку, у неё губы немного оттягиваются назад? Вот это. Из темноты вытягивались голые лошадиные зубы. Они подбирались к креветке на длинном узком цилиндре из плоти. Две зияющие ноздри принюхались в сторону Мэй, и та залаяла. Рот тихонько вздохнул и стал обнюхивать половицы. Я смотрела, как зубы сомкнулись на маленькой креветке, а потом принялись за оставшийся горошек и морковь. Я не шевелилась. Я не могла оторвать взгляд от бледно-розового отростка. Изо рта на мой паркет капала слюна, но главное, у самого отростка был пульс. Он пульсировал.

Пока я в ужасе смотрела, мысли унесли меня во вчерашний день. Я ждала в фургоне на месте захвата заложников. Там были две собаки, и я скучала, ожидая, когда спецназ передаст их мне. Прежде чем спецназ забрал собак, они забрали похитителя. Вернее, то, что от него осталось. Спецназовцы выволокли его обмякшее тело из только что продымлённого газом дома, и я уставилась на месиво из мозга, который он вышиб себе из головы. Медики делали искусственное дыхание, последней отчаянной попыткой помочь мертвецу. Мозговое вещество и кровь вытекали из того, что осталось от черепа, на газон перед домом. Мне стыдно это говорить, но первой моей мыслью было, как странно выглядит мозг. Почти как пластилин, пропущенный через машинку для пасты. Эти тонкие ниточки розово-серой ткани плясали вокруг остатков уродливого лица. Его трясло в конвульсиях, когда спецназовец протянул мне маленькую лохматую собачку. Я его даже не заметила. Я не могла оторваться от второго тела, которое выносили из дома. Маленькая девочка. Та, которую спецназ надеялся найти где-то там живой. Она не была живой. Её явно давно не было в живых. Окоченевшая. Окоченевшая настолько, что пластмассовая лошадка в её руке и после смерти осталась зажата в кулачке.

— Так! Кажется, я готова ложиться спать! — Я вскочила с кресла, развернулась и увидела, что Джорджия вышла из домика и слизывает с пола остатки риса. Никаких лошадиных зубов. Просто обычная собака. Хвост виляет, тело говорит о радости. Чего нельзя было сказать о моих собаках. Они так и сидели у моего кресла, даже когда я встала. С вздыбленной шерстью на загривке. Я не придала этому значения.

Перед сном я вывела всех на задний двор, чтобы в последний раз сходили в туалет. Одного я не учла, прежде чем их выпустить: Джорджия была проворнее своих огромных новых брата и сестры. Первым делом, оказавшись на улице, она перепрыгнула через деревянную оградку моего самодельного садового кладбища. Я не придала этому значения.

Только когда я позвала всех в дом, я поняла, что Джорджия просто нависла над растениями в садике. Сгорбилась, как пьяный, которого вот-вот вырвет. Нос уткнут вниз, между розовыми кустами, где были похоронены щенки. Она не шевелилась. Я даже не могла понять, дышит ли она. Она была неподвижна, как ночной воздух.

Мэй-Мэй сидела прямо за оградкой, скулила и смотрела на Джорджию. Я позвала всех обратно в дом. Мэй нехотя отошла и подбежала ко мне. Ткнулась носом мне в руку и посмотрела на Джорджию. Она осталась на месте, глядя на неподвижную собаку и скуля. Ей хотелось, чтобы я туда пошла, а мне не хотелось.

Я твёрдо стояла в доме, босиком. Я не собиралась искать обувь только для того, чтобы сходить за Джорджией и привести её домой. Лицо у меня не дрогнуло, когда я снова позвала Джорджию. Нужно было держаться твёрдо, показать, кто здесь главный.

Джорджия не шевелилась. Мы застыли в противостоянии. Хедшот и Мэй это понимали. Они смотрели на меня, потом на Джорджию. Они нервничали так же, как я. Пока я не услышала это. Безошибочно узнаваемый писк новорождённого щенка.

Я рванула к садику, Мэй и Хедшот за мной. Звук был такой отчётливый. Знаю, память у меня не очень, но я готова была поклясться, что те щенки не дышали. Наверное, я ошиблась. Нет, это бессмыслица. Сейчас они были бы размером с Хедшота. Может, это какой-нибудь бродячий? Хотя, судя по тому, как реагировала Мэй, верилось в это с трудом. Она была хорошей мамой. Она знала, как звучат её малыши. Мы с Мэй слышали щенков совершенно отчётливо. Я знала, что мне не кажется. Мэй не стала бы так волноваться из-за ничего.

Добравшись до садика, я перепрыгнула оградку и начала раздвигать растения. Признаюсь, я была в настоящей панике, пока искала этих малышей. Я опустилась на колени и разгребала море розовых цветов и тёмно-зелёной листвы, освобождая землю. Нетерпеливый лай Мэй подстёгивал меня всё это время. Сердце колотилось как бешеное, тело отвечало на эти странные звуки выворачивающей наизнанку паникой. Только когда я замедлила дыхание, я поняла, что звуки идут не из-под земли. Они шли от Джорджии.

Я чувствовала щекой её горячее дыхание, или его отсутствие. Я в ужасе подняла глаза от земли и увидела, что её расширенные зрачки уставились в землю, а глаза снова вылезли из морды, как в тот день, когда мы впервые встретились. Пасть была широко раскрыта и покрыта лаком слюны, которая стекала с клыков в кусты. Морда не двигалась, но из пасти, как из призрачного динамика, доносился писк мёртвых щенков. Я рухнула рядом с ней, совершенно разбитая.

— Джорджия! — выпалила я и протёрла глаза. Это просто что-то со зрением, и больше ничего. Так не должно быть. Это было неправильно. Я разрыдалась. Я сидела в сорняках, рыдала и тряслась, пока не почувствовала на плече успокаивающую морду Мэй, а на руке холодный мокрый нос Джорджии. Мне не нужно было на неё смотреть, чтобы знать, что всё будет как обычно. Звук пропал.