Я думал, что создан для длинных дистанций. Что страдание всего лишь психологический барьер, а то, что я заставляю себя бежать милю за милей, доказывает несгибаемую волю. Пока я шёл через тот лес, несгибаемым я себя уже не чувствовал.
Колючие плети в подлеске исхлестали мне икры до кровавых полос. Рубашка липла к телу от пота, гноя и крови. Как я ни старался, я не мог перестать чесать эту сыпь.
Мы ведь так и не отметили, где стоит та церковь, но я почему-то знал дорогу.
Когда я до неё добрался, я не смог сдержаться. Я орал и рыдал. Пинал упавшие ветки и топтал цветы. Я крутился волчком, снова и снова, пока не выдохся.
В какой-то момент я, видимо, подобрал камень. Когда я заметил, что его острые края впиваются мне в ладонь, я изо всех сил швырнул его в этот убогий покосившийся крест.
Видимо, я попал сильнее, чем думал, потому что крест рухнул в пыль перед открытой дверью церкви. Я сел на сломанный пень, обхватил голову руками и заплакал.
Казалось, теперь, когда вокруг никого нет, я наконец могу выплеснуть всё. Облегчение было таким сильным, что я ощутил его кожей. Зуд пропал. Пропало и чувство, будто что-то скребётся у меня изнутри черепа. Впервые за несколько недель ничего не болело.
Я сидел, пока не отдышался, и ещё немного. Честно скажу, мне было страшно сдвинуться с места. Я проделал весь этот путь и, как и в первый раз, едва не струсил войти. Едва.
Я вытер с лица пот и слёзы и заставил себя встать. Я пошёл к развалившейся церкви, вглядываясь в темноту.
Поднялся по гнилым ступенькам и торопливо шагнул в дверной проём.
Это была церковь. Настоящая церковь. Не какая-то убогая развалюха, а церковь, готовая к воскресной службе.
Внутри сквозь целые витражи радугой лился свет. Ковры не были покрыты грязью и тиной. Все скамьи блестели полированным деревом, и все были заняты.
Первыми я увидел очки. Пара разбитых очков справа, на третьей скамье от алтаря. Рядом сдутый мяч для американского футбола. С другой стороны нож для стейка. Рядом смятые цветы на обломке камня.
Глядя вперёд, к алтарю, я видел всё больше случайного барахла. Никакой системы. Игральные карты, ключи от машины, ледоруб, медальон. Лопата и топор там, где должны были сидеть люди.
Впереди всех, на кафедре, лежали две вещи, которые я сразу узнал. Дурацкие зелёно-оранжевые кроссовки, которые вечно носил Джефф.
И синий гипс с моей руки. Тот самый, на котором было написано имя Сэма.
Помню, тут я упал на колени. Закрыл глаза, не желая видеть того, что там лежало. Молился, чтобы, когда я их открою, оказаться просто в какой-то церкви посреди леса.
Грызущее чувство внутри вернулось. Я сжал кулак и ударил по полу. Когда я поднял голову, ничего не изменилось.
Они по-прежнему были там. Я видел грязь на кроссовках Джеффа, оставшуюся с пробежки. Видел всё, что было на моём гипсе. Член, который нарисовал Арч. Сердечки, которые нарисовала мама. Имя Энтони. Имя Сэма.
Я потянулся к гипсу. Мне казалось, что я должен подержать этот последний кусочек своей нормальной жизни, самого себя. Протягивая руку, я коснулся кроссовок Джеффа.
И вдруг я задохнулся. Ноги горели. Накатывала эйфория бегуна. Я улыбался. В груди у меня был смех, и смех доносился спереди. Я бежал, всё прибавляя скорость, чувствуя, что цель совсем близко.
Потом я оказался на поляне. Было тепло, звучал смех. Я узнавал голоса. Арча, Энтони, Сэма. Свой собственный. Я пытался засмеяться, но не мог.
— Раз так хочешь, иди. Хочешь бегать с нами, докажи.
Я услышал в своём голосе жестокость, о которой и не подозревал. Сердце упало. Я прошёл под висящим крестом, мечтая развернуться. А потом ничего.
Я медленно вернулся в себя. Передо мной снова проступили зелёно-оранжевые кроссовки Джеффа на полу. Видимо, они выпали у меня из рук. Меня мутило.
Голову пронзила такая боль, какой я и представить не мог. Я пытался удержаться, но рухнул на колени. Я выставил руки, чтобы не упасть. Всё, о чём я мог думать, был Джефф. А потом мои ладони легли на его кроссовки.
Я закрыл глаза и очутился в тепле. Меня обнимали чьи-то руки. Приглушённые голоса говорили, что любят меня. Это чувство несло меня, пока грудь распирало от гордости, а в ногах разгоралось знакомое жжение. Я бежал быстрее, чем прежде.
А потом снова пришла боль. Жгучий зуд внутри кричал, пока вода ошпаривала содранную кожу, которую я не мог перестать чесать.
Я плакал, вокруг поднимался пар. Я пытался уйти от боли. Когда наконец стало легче, на меня уставились люди, смеялись надо мной. Щёки горели, я пытался сжаться, спрятаться. Я пытался что-то сказать, но все повернулись ко мне спиной.
Внутри свернулась злость. Тёплая и уютная. Потом был крик. Что-то ломалось у меня в руках. Я посмотрел вниз и увидел кости, торчащие из кожи под неестественными углами. Руку, вывернутую в мою сторону.
Вокруг слышался шёпот. «Урод». «Чудовище». «Неудачник».
Я был один в давящей черноте. Шёпот повторялся снова и снова. Я почувствовал, как меня кто-то толкнул. Жаркая злость. Молоток в руке.
Страх душил меня, пока я не очнулся в церкви. Кроссовки Джеффа вылетели у меня из рук и врезались в стену напротив. Я услышал свой крик раньше, чем понял, что кричу.
Я не хотел больше касаться кроссовок Джеффа. Не хотел касаться ничего в этой церкви и вообще здесь находиться. Я хотел вернуться в ту жизнь, что была у меня до того, как я нашёл это проклятое место.
Слёзы текли вперемешку с соплями, меня сотрясали прерывистые рыдания. Я уткнулся лбом в пол и долго так лежал. Склонившись перед алтарём.
Я лежал, пока слёзы не кончились и не закружилась голова. Время текло где-то далеко от меня. Когда я поднял голову, передо мной была только смятая кучка кроссовок Джеффа на полу.
Я не сводил с них глаз, пока садился. Я знал, что лежит на кафедре рядом со мной. Чувствовал, как оно меня зовёт.
Я даже не мог взглянуть на этот синий гипс.
Когда чувство пустоты начало отступать, на смену ему пришла злость. Она разгоралась во мне, как лесной пожар. Вместе с ней разгоралась и мучительная сыпь, и я раздирал себе грудь и шею до глубоких борозд.
Я со всей силы пнул первую скамью. С неё разлетелась куча барахла. Я пнул следующую и разбил ногой вазу. Во все стороны полетели стекло и сломанные цветы.
Каждый лепесток, касавшийся меня, оставлял шрам на сердце. Я чувствовал себя в безопасности в мужских объятиях. Чувствовал тепло. Ревность. Ярость. Кровь на руках. Я закричал.
Я развернулся и швырнул упавший на пол бейсбольный мяч в витраж за алтарём. Когда он вылетел из моей руки, вместе с ним ушло и чувство гордости. Тёплое ощущение отцовской руки на плече.
Звон разбитого стекла вернул меня на землю. Я стоял, тяжело дыша и истекая кровью, и смотрел на солнечный луч, который пробился в дыру и упал прямо на этот чёртов гипс. Сердце у меня упало, и я шагнул к нему.
Слёзы потекли ещё до того, как я протянул руки. Когда я коснулся гипса, мне стало спокойно.
Я был у Сэма дома. Я узнал дом Сэма. Я не узнал женщину, которая держала меня на руках, но узнал песню, которую она тихонько напевала, любимую песню Сэма.
Потом сердце заколотилось о рёбра. Рядом кто-то дышал. Я узнал комнату Арча, очертания собственного лица. Я смотрел, как шевелятся мои губы, пока я лежу и дышу. Смотрел, как моя рука, рука Сэма, тянется к моему спящему телу и отдёргивается. Мне хотелось плакать.
В церкви моё дыхание выровнялось. Зуд превратился в смутное воспоминание, а та тёплая летняя ночь вернулась ко мне памятью. Я помню пиццу. Помню, что был в чужих штанах, потому что от неожиданного испуга обмочился.
Я закрыл глаза, и вернулось жжение, которое я знал всегда. Я бежал. Грудь жёг смутно знакомый страх. Моими губами закричал голос Сэма:
— Остин сломал руку!
Моя память смешалась с тем, что я увидел дальше. Я помню, как Сэм расписывался на моём гипсе, смеясь, какими огромными буквами вывел своё имя, как отпихнул Энтони, чтобы расписаться первым. А потом я это почувствовал: ручку в руке, грохот в груди. Тепло, когда я закончил. Радость.
Тогда я положил гипс обратно на алтарь. До меня наконец дошло, что со мной происходит. Эта церковь показывала мне куски жизней, которые она уничтожила.
Я тяжело сглотнул, думая, какую часть жизни Сэма мне позволено узнать. Прочувствовать. Попытаться понять. Мои пальцы коснулись гипса, и я перестал быть в церкви.
Я был в тёмном коридоре. Кто-то кричал и швырялся вещами. Я свернул за угол на кухню, и свет выхватил отца Сэма. Ногу пронзила боль: я наступил на разбитую пивную бутылку. От этого звука мистер Вилья обернулся.
Я поднял руки Сэма, чтобы защититься. В левой у меня был полароидный снимок той напевающей женщины. А потом его не стало. Отец Сэма разорвал его. А потом начал меня бить. Сэм плакал, и я тоже.
Я знал, что Сэм сильный. Он всегда держал нас всех вместе, когда начинались ссоры. Мирил нас, когда кто-то отказывался друг с другом разговаривать. И знать, что он делал всё это, живя в таком аду… Я не мог этого представить.
В глазах посветлело, и я оказался перед церковью. Я тяжело дышал, уперев руки в колени, и вот они. Арч и Энтони стояли слева от меня, схватившись за головы.
Я хотел окликнуть их, сказать, как я рад, что всё вернулось на свои места, что я снова их вижу. И тут я продрался сквозь заросли, Джефф прямо за мной, и сердце у меня ухнуло. Я снова был в Сэме.
Я смотрел, как разыгрывается та же сцена. Шутка Арча про Кэти Макгуайр. Я борюсь с Энтони, чтобы повалить Арча. Джефф отходит от нас и идёт в церковь. Потом я остался наедине с собой, будучи Сэмом. Я почувствовал то тепло. Я сказал версии меня, которую видел Сэм, что волнуюсь за Джеффа.
— Зря я, наверное, заставил его туда идти. — Я слышал эти слова, но даже не помнил, что говорил их. — Да пофиг, сам виноват, раз лезет к нам.
Я был потрясён. Я был в себе разочарован. Мне было грустно. Или это было грустно Сэму? Может, опять нам обоим.
Потом Джефф вернулся. Обычный. И я почувствовал то, что почувствовали все мы, облегчение.
Я моргнул и оказался наедине с Джеффом. Мы сидели и ждали автобуса. Я не знал, что Сэм и Джефф ездят на одном автобусе, но вот они, вот мы.
Джефф рассказывал, насколько лучше себя чувствует. Как то, что он нас догнал, меняет его жизнь. Как у него даже снова начался скачок роста. Как он так вытягивается, что у него чешутся бока от растяжек.
Мне стало противно. «Мне» стало противно, потому что, когда Джефф показал нам бок, я узнал эту сыпь. Моя собственная сыпь начала разгораться там, в церкви, за пределами этих воспоминаний. Я отвернулся.
Следующим во мне поднялся страх. Он накрыл меня, как вода, когда я понял, что вижу. Раздевалку.
Сэм среагировал, как только Джефф толкнул Арча. Его тело двигалось само. Наши руки вцепились в Джеффа, оттаскивая его назад. Я почувствовал вкус крови, когда Джефф оттолкнул меня и я прикусил язык. Сердце грохотало, когда я увидел у Джеффа молоток.
Я держал его, умолял остановиться. Мне было страшно, легко и стыдно. Я был уверен, что мысли снова стали моими собственными, пока в голове не осталась только одна: «Хорошо хоть, не Остин».
Я выронил гипс прежде, чем услышал удар молотка. Мне не нужно воспоминание, чтобы снова услышать то, что я слышу каждый раз, закрывая глаза.
Руки у меня тряслись, и я всё ещё чувствовал грудью тепло тела Джеффа, запах его дезодоранта. Я не мог оторваться от всего, что пережил Сэм, от его чувств.
Мне было стыдно. Может, это началось с воспоминания Сэма, но в глубине души я знал: это потому, что, пока всё это происходило, Сэм волновался за меня. А я всегда волновался только за себя.
Я смотрел на свои руки и думал, когда я опять начал плакать. Думал, сколько раз плакал Сэм. Сколько раз мне стоило спросить его, правда ли он в порядке.
Я знал, что будет дальше в воспоминаниях Сэма. Я не хотел, но мне нужно было это увидеть. Может, ради него, может, ради себя. Мне нужно было увидеть последний раз, когда я действительно был рядом с ним.
Я вернулся к гипсу. Снова в Сэма, в мою спальню, в мои же объятия. Я плакал. Сэм плакал. Там было столько тепла. Всего на секунду Сэму стало так спокойно в моих руках, будто всё ещё может наладиться.
Но потом плакал уже только я. Слёзы Сэма высохли, он помедлил и медленно покачал головой. К любви, которую я чувствовал, примешалась горько-сладкая грусть. Я не понимал, почему Сэму кажется, что он отдаляется от меня. Не понимал, почему я этого не заметил. Думал, может, моих объятий было мало.
А потом я услышал это голосом Сэма и поверил, как поверил в первый раз:
— Скоро увидимся, Остин.
Тогда я положил гипс. Знать, что было дальше, мне не нужно. Ни слёз. Ничего.
Я сидел на ступенях алтаря, прислонившись спиной к кафедре, и смотрел на скамьи, полные воспоминаний. Жизней, о которых никто никогда не узнает.
Я смотрел, как сквозь витражи садится солнце, а потом встал. Я не спеша поставил скамьи на место. Подобрал рубашкой каждую упавшую вещь. Смёл руками битое стекло.
Кроссовки Джеффа я поставил на первый ряд и, опуская их, попросил прощения.
Гипс я вернул на кафедру, чтобы на него, как прожектор, падал лунный свет.
На самом пороге я обернулся. Я не увидел ничего, кроме старой развалившейся церкви. И пошёл домой.
Жгучий зуд внутри меня понемногу растворялся в ночном воздухе.
Как вам история?