В нашем доме Хэллоуин это религия: мы с женой её милостивые боги, двое наших детей её послушники. Каждый год все остатки материалов для поделок с работы Лорен (она учительница) «приносятся в жертву», а их останки мы разбрасываем по переднему двору в виде самодельных украшений и маленьких игр для детей, которые ходят за сладостями. Чёрт, однажды я превратил старую кабельную катушку, найденную на обочине, в «Колесо рока», которое дети крутили, выигрывая разные конфетные призы. Мы выкладываемся на всю тыкву.
Даже в этом году мы умудрились что-то наскрести, хотя первого числа переехали в новый дом. Я пустил в дело старые рыболовные снасти и детский бассейн, полный подкрашенной красным воды; Лорен нарисовала детям жабры на шее и зелёную чешую на лицах, и мы были готовы к первому Хэллоуину на новом месте.
— Видела дом через дорогу? — спросил я жену.
— Ага, это ведь не может быть настоящая краска, правда?
— Надеюсь, что нет, — сказал я с усмешкой. — Наверное, что-нибудь, что смоется первым же дождём.
— А что там? — спросила Оливия, наша младшая.
Мы с Лорен посмотрели друг на друга чуть дольше, чем нужно, читая выражения на лицах. Оливия почувствовала напряжение и затеребила руки. Мы повернулись к ней и знаками позвали подойти поближе, наклониться. Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, мы оба схватили её и с криком «Это кровь!» принялись щекотать.
Не прошло и десяти секунд хихиканья, как по лестнице кубарем скатился старший брат Оливии, чтобы защитить сестру. Я умудрился поймать его и поднять прямо над ней, ценой своей поясницы. Скоро он станет слишком большим, чтобы его поднимать и кружить, особенно если учесть, как ловко он трепыхается у меня в руках, как рыба.
— Пошли, Оливер, нам пора собираться, — сказал я ему.
— Наконец-то, — сказал он. — Я сто лет уже готов!
— Ты тоже, мисс, — сказала Лорен, беря на руки всё ещё хихикающую Оливию. — Пруд заполнен?
— Насколько это вообще возможно, — ответил я.
Пока я выносил Оливера на улицу, он изо всех сил старался расстегнуть все карманы, какие только мог найти на моём рыбацком жилете, включая карабин с ключами, которые упали на мягкий клочок земли. Необычно тёплый ветер занёс через дверь у меня за спиной в дом с десяток сухих листьев.
— Ах ты ж блин.
— Блин, блин, блин! — хором заголосили дети, обладающие той самой телепатической способностью, которая есть у всех детей и позволяет им знать, какое слово повторять не следует. Лорен бросила на меня взгляд и попыталась их утихомирить.
Снаружи солнце едва висело над горизонтом, а первые отблески розового заката подсвечивали редкие облака в небе. Я видел, как соседи неделями расставляют украшения, но всё равно был потрясён, увидев всё это в полном цвету. На каждом участке нашей улицы, в обе стороны, было какое-нибудь затейливое, изобретательное хэллоуинское оформление. На их фоне наш облезлый детский бассейн с кровью и конфетами выглядел как поделка из макарон среди дюжины Пикассо.
У соседнего дома стены были забрызганы кровью, а во дворе стояли три окровавленные машины, и из-под каждой торчали искусственные руки и ноги. У одного дома дальше по улице стоял скелет в два этажа высотой, судя по виду, из папье-маше, а у другого между всеми деревьями была растянута огромная искусственная паутина вместе с пауками из тонкой металлической проволоки. Кажется, у кого-то во дворе я даже видел целый кукурузный лабиринт, уж не знаю как.
По улицам уже бродили несколько маленьких упырей и вампиров, самых младших сопровождали родители или старшие братья и сёстры. Пока я проверял, все ли удочки снабжены магнитами, Лорен собрала детей и разрешила каждому выбрать немного конфет в оплату за работу. Половину сейчас, половину потом, как каждый год. Все конфеты, которые мы не раздадим сегодня, после папиного налога достанутся им.
— А это что? — спросило чудовище Франкенштейна, поднимаясь по нашей подъездной дорожке. Его мама ждала в конце дорожки и наблюдала с мягкой улыбкой.
— Это удочка, юнга. Бери её и лови себе добычу, коли не трусишь… — сказал я, стараясь изобразить капитана Ахава как можно лучше. Скорее всего, звучал я больше как капитан Крюк.
Лорен с детьми всё ещё тихо болтали в паре шагов от нас, когда ряженый шагнул вперёд и взял удочку. С могучим рывком и рыком он изо всех сил закинул удочку. Крошечный магнитик на леске перелетел прямо через бассейн и упал в траву.
— Нужно попасть в воду, солнышко, — сказала женщина в конце нашей дорожки.
— А, — сказал мальчик, и под зелёным гримом проступил еле заметный румянец.
Вместо того чтобы смотать леску, он стал пятиться, пока не протащил магнит по траве через бортик бассейна. С тихим бульк тот упал в воду и прилип к одному из магнитов внутри.
— Эге! Клюёт, малец, теперь подсекай! — сказал я, показывая руками, как это делается.
Мальчик посмотрел на удочку у себя в руках и стал лихорадочно крутить катушку. Из красной воды бассейна показался маленький пакетик с застёжкой, в котором лежал шоколадный батончик и маленький магнит. Маленький монстр запрыгал и засмеялся, а мама снимала его на телефон. К этому времени солнце уже опускалось за дальние дома, и по улице бродили ещё несколько семей.
— Вот это улов, малец! Давай-ка я его отцеплю. — Я разлепил два магнита, вынул шоколадку из пакетика и вручил ему. — Эй! Подходи, юнги и юнгессы, коли не трусите!
Несколько родителей посмеялись над моим выговором, подталкивая детей вперёд. Оливер и Оливия «плавали» вокруг них, подводили к удочкам и издавали звуки, которые, по их мнению, издают рыбы. Пока я помогал детям рыбачить, Лорен ходила между родителями и раздавала всем взрослым, кто соглашался, мини-бутылочки сладкой выпивки, грелки для рук и шоколад подороже.
Как и следовало ожидать, не прошло и пятнадцати минут, как леска запуталась. Какой-то невнимательный Бэтмен расплакался, когда я забрал у него удочку. Лорен с Оливией тут же перешли в режим ликвидации последствий и стали утешать малыша, а я отвернулся, чтобы никто не видел, как я достаю нож, чтобы перерезать леску. Оливер продолжал быть рыбой.
Заново оснастив удочку и сунув нож за пояс, я сказал:
— Гляди, юнга, как новенькая! Белый кит ещё будет твоим!
Шмыгая носом, мальчик растерянно взял удочку. Я снова показал руками, как закинуть её в воду. Едва он увидел, что вытащил стаканчики с арахисовым маслом огромного размера, слёзы исчезли.
— Смотри, пап, это я!
Я с улыбкой обернулся, ожидая увидеть Оливию рядом с ещё одним человеком-рыбой. Вместо этого я увидел маленькую девочку в маске, похожей на лицо моей дочери.
— Какого хрена?
Все присутствующие родители, включая Лорен, посмотрели на меня с изумлением и отвращением. Видимо, обладая той же особенностью, что и мои собственные дети, несколько ребятишек воскликнули: «Хрена, хрена, хрена!», повторяя за мной. Одной из них была девочка, одетая как моя дочь, вплоть до розовой курточки с капюшоном из искусственного меха.
— Можно, пожалуйста, следить за языком? — спросил кто-то из родителей.
Девочка подошла ко мне и молча протянула руки за удочкой. Мы с Лорен уставились на неё, разглядывая её тёмно-каштановые волосы, выцветшие голубые джинсы и розовые кроссовки «Скечерс». Если бы не грим на лице моей дочери и громоздкая маска на девочке, их можно было бы принять за близняшек.
Лорен явно была недовольна тем, что я выругался, но ей всё равно было заметно не по себе. Судя по всему, странным это казалось только нам. Видя, как работает стадное чувство, Лорен вернулась к раздаче угощений родителям. Я передал девочке удочку и услышал, как она хихикнула, шагнув к бассейну. Звучало точно так же, как когда мы щекотали Оливию.
— А ты кто такая будешь, маленькая юнгесса? — спросил я, с трудом удерживая свой выговор.
Она повернулась ко мне и воскликнула:
— Я из Оливий!
— Из… Оливий?
— Ага! — ответила она, крутанув удочку.
Магнит с очередным бульк упал в бассейн. Она медленно сматывала леску и почувствовала, как магнит прилип к другому. Без всяких подсказок она закрутила катушку и медленно вытянула пакетик с коробкой карамели в шоколаде. Девочка оглянулась на отца, стоявшего в конце моей дорожки, держа конфеты на леске, как трофейный улов.
— Оливер, можешь ей помочь, пожалуйста? — попросил я.
Он издал несколько звуков «буль-буль» и подплыл вынуть для неё конфеты из пакетика. Я подошёл к отцу, перед которым она хвасталась, надеясь, что выгляжу не таким злым, каким себя чувствовал.
— Слушай, друг, — прошептал я, чтобы не услышали дети, — это что ещё за хрень?
— Что именно?
— Твоя дочь! Почему она одета как моя?
Мужчина, похоже, обиделся на мой вопрос, а родители рядом с нами отступили на шаг.
— Она сказала, что новенькая в школе очень красивая, и ей захотелось одеться как она. Я… извиняюсь? Наверное?
Раздражающе разумный ответ.
— А маска?
— Напечатала на 3D-принтере в библиотеке. — Мужчина вскинул бровь, будто это я вёл себя странно. Он кивнул на семью дальше по улице и сказал: — А вот насчёт того пацана не знаю.
Я посмотрел вдоль улицы и увидел маленькую семью скелетов, двух родителей и ребёнка в костюмах из магазина «Спирит Хэллоуин». Все, кроме младшего сына, на котором была маска, поразительно похожая на моего мальчика. Вместе с тёмно-синим свитером, штанами с накладными карманами и кроксами сходство было жутким.
— Пап, помоги! — позвал детский голос.
Я повернулся и лишь через несколько шагов вспомнил, что это не моя дочь.
Я обернулся к отцу девочки, но он только пожал плечами и сказал:
— По-моему, она тебя зовёт.
— Я ей не отец.
— Извини, друг, но сегодня же Хэллоуин. Подыграй немного, а?
Напрочь забыв про выговор, я всю дорогу до девочки ворчал. Оливия подошла к ней и теперь играла в перетягивание каната с девочкой, носившей её лицо. Оливер помогал двум детям, которые на самом деле нарядились на Хэллоуин: доставал конфеты из выловленных пакетиков, отдавал им, а потом заново набивал пакетики конфетами и бросал обратно в бассейн. Я видел, как он пытается незаметно сунуть пару конфет в карман, но мне было не до того, чтобы его отчитывать.
— Оливия это поймала, значит, это моё! — сказала моя дочь, дёргая пакетик.
Пластик растянулся между их руками, и красная вода закапала на траву.
— Пап, помоги, она ворует мои конфеты! — воскликнула соседская девочка.
— Оливия, отпусти, ты же знаешь, что это просто костюм, — отругал я.
Оливия с преувеличенным вздохом разжала руки, и я повернулся к девочке в маске.
— Прости, юнгесса! Наверное, ты…
Я замолчал. Сквозь прорези в маске я увидел глаза ребёнка. На тон-другой темнее, чем у моей дочери, и мокрые от слёз. Она тихонько всхлипывала, будто пыталась это скрыть, и побежала обратно к отцу, сжимая пакетик с конфетами. Он встретил её с распростёртыми объятиями и наклонился, чтобы она что-то сказала ему на ухо.
На секунду я подумал, что он сейчас подойдёт ко мне, будто я ей что-то сделал, но он только что-то прошептал ей на ухо и увёл её. Сбор сладостей был в самом разгаре, улица была полна детей, носившихся в восторге оттого, что попали в «хороший» район, где раздают батончики полного размера. Лорен подошла ко мне: её корзинка наконец опустела.
— Что он сказал? — спросила она, кивнув подбородком туда, куда отец ушёл со своей фальшивой Оливией.
— Какую-то чушь про то, что его дочке понравилась новенькая.
Она поморщилась.
— А тот?
Оливер как раз любовался маской своего двойника, а потом громко вызвал его на борцовский поединок.
— Понятия не имею.
— Жуткий, блин, район… — услышал я её бормотание, когда она пошла к крыльцу пополнить корзинку.
Я вернулся к бассейну. Как бы я ни был уверен, что мой сын надерёт задницу своей подделке, позволить этому случиться на глазах у всего района я не собирался. Я старался не смотреть, в какие костюмы одеты новые дети, и следил за теми, кто ловил конфеты. Выговор, пополнение пакетиков, распутывание лесок, какое-то время всё шло хорошо. Луна сегодня была почти полной и заливала небольшую толпу таким призрачным и красивым серебряным светом, что мне было жаль, когда зажглись фонари.
Лорен управлялась с семьями как настоящий профессионал, привыкший к запросам родителей, которые доверяют своих детей чужому человеку. Человек двадцать пять родителей и старших братьев и сестёр выстроились у нас во дворе в шеренгу, и, пока она шла вдоль неё, я выронил удочку, которую держал. Я увидел их раньше неё и стоял, онемев от потрясения. Похоже, никого больше не волновало, что целая семья оделась как мы, когда Лорен остановилась перед мужчиной и женщиной, одетыми в точности как она и я, а рядом с ними стояли маленькие Оливия и Оливер.
Тело двинулось само собой, я шагнул вперёд. Когда мужчина протянул руку для рукопожатия, клянусь, болтовня в толпе совершенно точно стихла. Даже дети замерли, будто им тоже хотелось послушать. Я отчётливо услышал, как мужчина представился моей жене моим именем. Потом толпа снова загудела, дети снова засмеялись, будто тишина мне просто почудилась.
Я широкими шагами пошёл к ним, торопясь дойти. Внутри будто пробили дыру, похожее чувство бывает, когда тебе на работу звонят из школы. Будто я предчувствовал что-то ужасное и непоправимое, хотя на самом деле всё, скорее всего, было куда проще. Лорен, как всегда сдержанная, взяла его руку и крепко пожала.
— Ну что вы, очень приятно познакомиться, сэр. Какие у вас чудесные дети! — сказала она.
— Правда ведь? — сказала женщина, одетая как моя жена.
Я встал рядом с женой, не заботясь о том, как хмуро выгляжу. С каждой секундой я чувствовал, как у меня поднимается давление. Он всё ещё сжимал руку Лорен. Мужчина посмотрел на меня и отпустил её, только когда мы встретились взглядом. Она отступила назад, мне за спину. Во дворе я всё ещё слышал, как свист лески прорезает детское хихиканье. Мы все какое-то время молчали, но если окружавшие нас родители и заметили напряжение, им было всё равно. Я слегка выпятил грудь и не сводил глаз с мужчины. Нож, пристёгнутый в кармане, казался заметно тяжелее обычного.
— Сладость или гадость? — спросил фальшивый Оливер.
— Ах, мне так жаль, но у нас, вообще-то, заканчиваются конфеты. Уже поздновато, думаю, скоро мы будем закругляться, — сказала Лорен у меня за спиной, дёргая меня за рукав.
— Ой, уже? Ещё даже восьми нет, — сказала её двойник.
Оба ребёнка, как и ещё несколько детей, которые это слышали, разочарованно застонали.
— Ага, извините. День был длинный, завтра рано вставать. Сами понимаете, — сказал я тихо и резко.
Мужчина молчал, не отводя взгляда.
— Конечно, мы ни в коем случае не хотим вам надоедать, — сказала женщина. — Переезд это так тяжело, вы, наверное, совсем без сил. Мы просто хотели сказать: добро пожаловать в наш район, правда, дорогой?
Меня почти удивило, что рот маски, мой рот, оставался неподвижным, пока он говорил.
— Безусловно. Простите, что до сих пор не заглянули поздороваться. Добро пожаловать в наш район, уверен, вам здесь понравится.
А потом, без особого ворчания со стороны детей, семья ушла. Несколько человек, которые слышали наш разговор, ушли вместе с ними, и двор опустел наполовину.
— Может, пойдёшь в дом с детьми, милая? Я тут сам закончу, — сказал я.
— Спасибо, — прошептала она.
Я поцеловал её в щёку и сжал её руку, но она резко втянула воздух.
— Ай!
На её бледной руке остались отчётливые следы пальцев, будто мужчина, который её пожимал, сделал это железной хваткой. Она потрясла рукой и улыбнулась мне тонкими губами, успокаивающе.
— Всё нормально, честно, просто немного не по себе. Я открою бутылку вина, тебе налить?
— Пожалуйста, полный бокал. Через пару минут приду.
Лорен подошла к детям и что-то зашептала им на ухо, что вечер окончен, наверное, сказала, что пора есть конфеты, чтобы они не сопротивлялись. Я подошёл к детскому бассейну и без всяких церемоний поднял его, вылив всё содержимое на траву.
— Налетай, пока есть! — крикнул я, показывая на все пакетики с конфетами.
С минуту я стоял рядом и следил, чтобы никто не покалечился в драке за сладости, а потом помахал всем наблюдавшим родителям и крикнул:
— Всем отличного Хэллоуина, и спокойной ночи!
Лорен с детьми уже схватили огромный мешок, из которого мы пополняли пруд, и унесли его в дом. Похоже, у Оливера и Оливии в этом году будет чертовски богатый улов. Я пошёл за ними в дом и закрыл за собой дверь, выключив свет на крыльце. Это на универсальном языке Хэллоуина значит «уходите». После этого я видел через стеклянную вставку во входной двери, как все семьи медленно расходятся с нашего двора, и тяжело вздохнул. Я запер засов и, не обращая внимания на обрывки сухих листьев, разбросанные по прихожей, скинул рыбацкий жилет и ботинки. Убраться можно и завтра.
— Милая, ты как? — спросил я, заходя в гостиную.
Маленькие рыбки торговались друг с другом на полу, обмениваясь конфетами, как маленькие брокеры. На журнальном столике у Лорен уже стояли два бокала, оба налитые до краёв пино нуаром, а бутылка уже была заметно пуста.
Она встала, крепко обняла меня и прерывисто вздохнула.
— Да, всё будет хорошо. Спасибо, что закончил там. Двор я завтра уберу.
— Тебе утром на работу, — сказал я с усмешкой. Я отклонился, чтобы убрать ей за ухо прядь волос. — У меня выходной, давай я сам.
— Да ну на хрен, — прошептала она и отошла взять бокал. — Я уже написала начальнице, что завтра не выйду. Мне нужен день для нас.
Я наклонился её поцеловать, но почувствовал, как меня дёргают за штанину. Оливия посмотрела на меня своими выпученными нарисованными рыбьими глазами и спросила:
— Уинтаун?
Я застонал:
— Опять, солнышко? Ты вчера два раза его смотрела.
— «Монстры на каникулах»! — выкрикнул Оливер, подняв руку, как на уроке.
— Давайте сначала «Хэллоуинтаун», а потом «Монстров», хорошо? — сказала Лорен. — Папе надо в душ, так что он может пропустить большую часть «Хэллоуинтауна».
Она быстро чмокнула меня в щёку и сказала:
— Ты весь в красной краске.
— Отлично, пойдёшь со мной?
— И дать им объедаться конфетами, пока их не стошнит? Может, завтра, — сказала она и подмигнула.
Я улыбнулся и легонько шлёпнул её по заднице, пока дети возились с пультом от телевизора.
— Сбереги мой бокал.
В нашей большой спальне была своя ванная, подальше от приторного запаха жвачковой зубной пасты и шампуня «без слёз». Если честно, одна из моих любимых вещей в новом доме. Не надо закрывать дверь ванной, не надо даже брать с собой одежду, это странно освобождает. Пусть мне и приходилось закрывать дверь спальни. Пока горячая вода лилась по телу под тихо доносившийся из другой комнаты «Хэллоуинтаун», я всё никак не мог выкинуть из головы ту семью.
Когда я увидел, как Лорен психует на глазах у детей, во мне сработал какой-то отцовский инстинкт: надо оставаться спокойным и невозмутимым. Но в одиночестве, под душем, внутри снова появилась яма. Никто, ни единый человек из десятков, кто приходил к нашему дому, не счёл это странным. Нет, похоже, странным был я, раз вообще это заметил.
Весь последний месяц всё было как на картинке. Пригород для верхушки среднего класса, ровно то, на что мы копили. Никакого товарищества собственников, хорошие школы рядом, близко к маме Лорен, но не настолько близко, чтобы она часто наведывалась, неплохое озеро для рыбалки чуть дальше по дороге; всё было отлично. Но сегодня Лорен сказала лучше всех. Жуткий, блин, район.
Вода, стекавшая мне на ноги, из тёмно-красной стала бледно-розовой, пока я оттирал с кожи столько краски, сколько мог. Руки ещё несколько дней будут розоватыми, и, уверен, если бы не стресс, жена с радостью напомнила бы, что предупреждала меня надеть перчатки. Я стоял под горячей водой, сколько позволяли приличия, наслаждаясь покоем, потом выключил её и вылез. Надеюсь, «Хэллоуинтаун» уже хотя бы на середине.
Совершенно голый и почти сухой, я стал рыться в комоде в поисках спортивных штанов. Бокал вина манил меня, но не так, как второй, который я выпью, когда дети лягут спать. Я замер. Фильм не играл. На паузе? Может, кто-то пошёл в туалет? Если в туалет надо было Оливии, она бы яростно требовала поставить фильм на паузу. Сколько бы раз она его ни смотрела, ей не хотелось пропустить ни минуты.
Я прижался ухом к двери и прислушался. Ни звука. Даже когда его оставляли одного, Оливер редко вёл себя тихо. Может, Лорен уложила их спать? Я знал, что накручиваю себя без всякой причины, но, может, меня потрясло сильнее, чем я думал. Я обмотал бёдра полотенцем и приоткрыл дверь, готовясь к тому, что дети выскочат и напугают меня. Ничего. Ни скрипа половиц, ни шуршания фантиков. Мёртвая тишина.
Охваченный мучительной паранойей, я достал нож из кармана грязных штанов и вышел из комнаты. Коридор, соединявший все три спальни с гостиной, замер в ожидании. Я пошёл по нему, напряжённо прислушиваясь к каждой комнате, мимо которой проходил. Ничего. Из коридора мне была видна половина телевизора. Фильм стоял на паузе.
В гостиной никого не было, мои дети и жена исчезли. Мой полный бокал вина был опрокинут, и наволочка Оливера, набитая конфетами, пропиталась тёмным-тёмным красным. На кухне горел свет и заливал гостиную бледно-жёлтым сиянием. Жёлтым светом, который заслоняла маленькая тень, извиваясь и ёрзая где-то вне поля зрения. Беззвучно. Я прокрался к кухне, сжимая карманный нож холодной, влажной рукой.
— Лорен? — позвал я. Ничего.
Я пытался, и безуспешно, убедить себя, что они просто ждут, чтобы меня напугать, выпрыгнуть и отплатить за сегодняшнее. Но Лорен, такая перепуганная? Пролитое вино? Что-то во мне не могло поверить, что ей захочется выкинуть такой номер, только не после сегодняшнего. Я шёл к кухне так бесшумно, как мог, и тут наконец что-то издало звук. Из другого коридора, из прихожей, донёсся хруст листьев у кого-то под ногой.
Я резко развернулся и шагнул вперёд, глядя в сторону входной двери. Неловко стоя в прихожей, на сухих листьях, там была Оливия. По крайней мере, она была похожа на мою дочь. На девочке была розовая пижама и фарфоровая улыбка. Маска. Эта девочка не была моей дочерью.
Не успел я на неё крикнуть, как сзади раздались быстрые шаги, и кто-то пнул меня под колено. Я тут же рухнул, а чья-то рука обхватила меня сбоку за голову. Она ударила меня виском о стену раз, другой, снова и снова. Я широко размахивал рукой, отчаянно пытаясь задеть ножом того, кто был сзади. Я почувствовал, как лезвие скребнуло и зацепило что-то, прежде чем другая рука схватила меня за запястье. Рука была мокрой, липкой, и затуманенным взглядом я, кажется, увидел, что она красная от крови.
— Не дёргайся, — сказал мужчина, державший меня, навалился мне на спину и прижал к полу.
В ушах звенело, а тёмные пятна покрывали всё поле зрения через каждый сантиметр. Пол подо мной казался каруселью, которая неслась слишком быстро, чтобы я мог удержать в себе содержимое желудка. В головокружительном тумане меня вырвало, и мужчина, державший меня, поднял мою голову за волосы и впечатал лицом в лужу. Запах желчи смешался с медным запахом крови, хлеставшей из носа.
Одной рукой держа мою голову, а другой запястье, мужчина прижимал меня к полу, пока фальшивая Оливия подбежала и стала разжимать мои пальцы, отдирая их от ножа. Сопротивляться дальше я уже почти не мог. Я почувствовал, как его колено впилось мне в поясницу, когда он наклонился, попадая в поле моего зрения. Почему-то я не удивился, увидев, что на меня смотрит моё собственное лицо.
— Готов? — спросил он.
Сосредоточиться было невозможно: его маска кружилась вокруг двух или трёх двойников, пока мой мозг силился обработать то, что видели глаза.
— Что? — пробормотал я.
— Ты готов?
— Где мои дети? — выговорил я заплетающимся языком. — Лор…
Мужчина врезал мне кулаком между лопаток, и по рукам и ногам пробежал электрический разряд боли. Я закричал от боли, булькая сквозь то, что налипло мне на губы и нос из желудка. Он обхватил меня рукой за шею и зажал её в сгибе локтя. Я упёрся, чувствуя, как адреналин хлынул в дрожащие руки и ноги, и смог подняться на одно колено. Без толку. Он напряг бицепс и прижал моё горло к себе, и после недолгой борьбы всё почернело.
Я хватал ртом воздух и кашлял, вдыхая капли крови и желудочного сока. Он ослабил хватку, вытягивая меня обратно в реальность. И прошипел мне в ухо:
— Ты. Готов?
— Готов… к чему? — с трудом пропищал я.
Девочка с лицом Оливии хихикнула, вертя нож, как игрушку.
Не убирая руку с моей шеи, он рывком поставил меня на ноги. Ноги у меня дрожали, и я чуть не падал на каждом шагу, пока он вёл меня на кухню. На холодном кафельном полу сидела моя семья, связанная верёвками. На лице у каждого была маска с его собственным лицом, а на ушах тяжёлые наушники. Позади них, прислонившись спинами к плите, стояли женщина, одетая как моя жена, и маленький фальшивый Оливер. Терпеливо ждали, когда я приду.
— Мы тебя отпустим, — сказал мужчина, державший меня. — И одного можешь забрать.
Сердце билось так быстро, что я думал, оно разорвётся и я упаду замертво, не успев ответить. Комната всё ещё кружилась, и я, сам того не осознавая, навалился на мужчину с моим лицом. Я открыл рот, чувствуя, как жжёт разбитую губу, из которой медленно сочилась кровь. Потом закрыл его, снова открыл и снова закрыл. Я был в шоке.
— Что? — снова сумел пробормотать я.
— Можешь уйти, и мы разрешим тебе выбрать одного, чтобы взять с собой, — сказала фальшивая Лорен. Добрая улыбка моей жены издевалась надо мной, скрывая холодные глаза этой женщины.
— Я не… я не могу… зачем?
Рука мужчины всё ещё обхватывала моё горло, и я чувствовал, как его ладонь кровоточит мне на голое плечо. При виде моей семьи, моей красавицы-жены и детей, связанных на полу, из рук ушла всякая сила. Мужчина снова прошептал мне на ухо:
— Зачем, тебе знать не надо. Тебе надо только выбрать.
Я не мог выбрать; я не хотел. Как я мог? Я слышал, как Оливия шмыгает носом под маской, закрывавшей её лицо. Видит ли она меня? Видит ли, каким слабым, окровавленным и избитым стал её отец? Оливер изо всех сил старался загородить собой сестру, заслонить её. Тонкая линия его подбородка, едва видная из-под маски, была мокрой от слёз. Из всех троих только у него была видна кровь, стекавшая по середине футболки. Лорен застыла, как статуя, и была вдвое тише статуи. Из всех троих она держала спину прямее всех. Единственная из нас, в ком ещё осталась воля к борьбе.
Мужчина бросил меня кучей на пол. Я кашлял и отплёвывался, пока они смотрели, как я прихожу в себя. На полсекунды я подумал развернуться, снова напасть, защитить семью, даже если это будет стоить мне жизни. Чёрт, я и правда развернулся. Сделал один шаг и снова рухнул. Голова раскалывалась, и я увидел, что мужчина с моим лицом крепко сжимает в руках мой нож. Я мог умереть, сражаясь, а мог надеяться, что они правда меня отпустят, вместе с кем-то из моей семьи. Я был раздавлен, мне было стыдно, я был унижен до глубины души. Я принял самое мучительное решение в своей жизни. Я решил довериться людям, которые, я был уверен, вот-вот нас убьют. Другого выхода я не видел.
— Я возьму Ол…
— Нет, нет-нет, неправильно, — перебил меня мужчина. — Не говори нам, кого возьмёшь. Сними наушники и поговори с теми, кого не возьмёшь.
Ошеломлённый, я уставился на него. Если под маской у него и изменилось выражение лица, я этого не видел. Все четверо стояли неподвижно и неколебимо, ожидая, что я буду делать. Втянув голову в плечи, я подполз на коленях к жене и снял наушники с её ушей.
— Билл? — прошипела она.
— Да, милая, я…
— Нет, нет, нет, нет! Дети, ты должен взять кого-то из детей! — закричала она, извиваясь в путах.
— Тш-ш, тш-ш, Лорен, я беру одного из детей, — прохрипел я.
— Ч-что? Но они сказали…
— Они велели мне, — сказал я сквозь слёзы, — поговорить с теми двумя, кого я не беру с собой.
Тело Лорен обмякло, будто всё напряжение её отпустило.
— Слава богу, Билл. Они только сказали, что разрешат тебе взять одного из нас, я не знала, вдруг… Пожалуйста, сними с меня эту маску, а? Я хочу… я хочу увидеть тебя ещё раз.
Я посмотрел на захватчиков, и, когда они не шелохнулись, протянул руки за её голову и снял с жены маску. Под ней она выглядела постаревшей. Измученной и усталой, будто единственное, чего ей хотелось на свете, это уснуть. Она была самой красивой женщиной, какую я когда-либо встречал. Слёзы лились свободно, и я не знал, кто из нас плакал больше. Она сказала мне:
— Я люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя, Лорен. Я так тебя люблю, — сказал я.
Она подалась вперёд и прижалась лбом к моему лбу. Мы поцеловались, в последний раз. На вкус она была как соль и железо. Когда я отстранился, женщина с её лицом наклонилась, подняла маску и протянула мне. Она ничего не сказала, но я понял. Бросив последний тоскливый взгляд в глаза жены, я надел маску обратно ей на лицо, а наушники обратно на уши.
Я очень долго добирался до детей. Они сидели рядом с Лорен, всего в нескольких сантиметрах, но этот путь показался марафоном. Пульсирующая боль в голове прошла, сменившись глубокой ломотой в груди. Хотел бы я сказать, что выбор дался мне тяжело, сказать, что у меня не было любимчиков. Дать хоть какое-то понимание того, что должно было стать самым трудным решением, какое только может встать перед мужчиной. Мне нечего сказать. Как ни режет мне душу это признание, Оливера я с собой взять никогда бы не смог. Это всегда должна была быть его сестра. Я поднял его наушники и маску и посмотрел сыну в лицо.
— Папа?
Сначала я ничего не сказал, просто притянул его к себе. Я поцеловал его в макушку и прижал к груди. Нос у него был кривее моего, по нему всё ещё стекала свежая кровь, а кожа вокруг глаза была тёмной и опухшей. Решительная гордость моего сына рассыпалась, и он разрыдался, уткнувшись в меня, а я сказал самую тяжёлую ложь, какую мне когда-либо придётся сказать.
— Всё будет хорошо, Оливер. Ты ведь позаботишься о маме, правда?
— А она в порядке? Оливия? — спросил он, приглушённо из-за моих объятий.
— Конечно, в порядке, дружище. Её защитил старший брат, правда же?
Он не ответил. Мой сын рыдал и задыхался, уткнувшись в меня, и выл с таким горем, какого не должно быть ни у одного мальчишки. Я позволил ему, сколько мне разрешили. После самых долгих минут в моей жизни мужчина у меня за спиной наклонился и поднял маску Оливера. Он протянул её мне.
Я оттолкнул Оливера. Он пытался прижаться сильнее, остаться со мной, ещё поплакать у меня на плече, но я знал, что время вышло. Я оттолкнул его. Он поднял глаза, увидел мужчину с моим лицом и крепко зажмурился. Я надел ему обратно маску и наушники.
Почти всё. Вот что я твердил себе: почти всё. Я повернулся к Оливии и увидел, что она дрожит. Той самой дрожью, которая бьёт ребёнка, когда он изо всех сил сдерживает чувства, которые ему совсем не по возрасту нести. Когда я потянулся к её наушникам, мужчина остановил меня, схватив за запястье.
— Бери её на руки.
Кивнув, я поднялся с колен на трясущиеся ноги. Я подхватил её под мышки и поднял на руки. Я надеялся, что она каким-то образом знает, что это я её поднимаю. Убеждал себя, что она не вырывается не потому, что у неё не осталось сил бороться, а потому, что узнала руки отца. Пока меня выводили из моего собственного дома, я продолжал себя в этом убеждать. Почему-то Оливия казалась легче обычного. Будто я оставил какую-то её часть позади.
Снаружи, позолоченная лунным светом, стояла небольшая толпа. Взрослые и дети, все одетые как моя семья. Стояла такая тишина, что было бы слышно, как падает булавка, и они смотрели на меня с благоговейным вниманием воскресной службы. Весь район выстроился в одну шеренгу, которая вела прямо к моей машине. Кто-то в маске с моим лицом поднял связку ключей, моих ключей от машины.
Я снял с Оливии маску и наушники, когда мы отъехали на несколько километров, туда, где нас уже не было видно, но она так и не сказала ни слова. Всю дорогу она лежала, свернувшись клубочком на пассажирском сиденье, и тихо плакала. Я тоже молчал; я понятия не имел, что сказать. Сомневаюсь, что нам вообще могли помочь хоть какие-то слова. Мамы Лорен не было дома, а у меня не было ничего, кроме полотенца на бёдрах и денег на чёрный день в бардачке.
Часа через четыре, около часа ночи, я остановился у мотеля в паре городов от дома. Я слишком устал, чтобы ехать дальше. Оливия давно уснула, а я с трудом держал глаза открытыми. Бессчётное количество раз я боролся с собой. Езжай в чёртов полицейский участок, говорил я себе. Зови на помощь!
Но я просто ехал дальше. Голова будто была набита всеми мыслями, которые у меня когда-либо были, и все они толкались и боролись за первенство одновременно, но я не мог сосредоточиться ни на одной. Я чувствовал только усталость. Такую, такую усталость. Да и не то чтобы я ждал помощи от полиции. Слово целого района против моего, верно? Нет, сначала мне нужно было поспать. Я внёс Оливию в номер мотеля и положил на кровать. Я лёг рядом, не желая выпускать её из виду ни на мгновение, будто она исчезнет, если я отвернусь. Но тишина причиняла боль. Я не хотел оставаться наедине со своими мыслями, только не сегодня. Я включил телевизор как раз вовремя, чтобы увидеть экстренный выпуск.
«…читается, что он убил жену и сына, после чего скрылся вместе с дочерью. Предположительно он вооружён и опасен. Если вы увидите этого человека, пожалуйста, немедленно позвоните в полицию».
На экран вывели фотографию, мою фотографию. Снятая у меня перед домом, она показывала меня в одном окровавленном полотенце, прижимающего дочь к голой, заляпанной рвотой груди. Похоже, кадр обрезали так, чтобы соседи в масках у меня во дворе в него не попали. Единственной маской на фотографии была та, что была на моей дочери, с её собственным лицом, резко контрастируя с моим неприкрытым лицом. Я выглядел как зверь, весь в мокрой крови, с глазами дикого, загнанного животного.
Автор: Phenix0heat
Как вам история?