Впервые я поняла, что, пожалуй, хочу попробовать спелеологию, когда задумалась, не залезть ли в нефтяную скважину на участке родителей.
Раньше я никогда не подходила к ней слишком близко. Мама с папой запрещали мне всю жизнь, и когда там были рабочие, и когда техника стояла, да меня туда никогда особо и не тянуло. Станок-качалка слишком сурово выделялся на горизонте, строгий и жестокий, а когда рабочие трудились, он издавал жуткий рёв и раскачивался, как весы Фемиды. Честно говоря, громада этой установки меня до сих пор пугала, как и мысль о той удушающей переливчатой жиже внутри, но стоило мне сообразить, что всё это уходит туннелем в землю, как в мозгу что-то вспыхнуло. Какая-то гордыня, какой-то возбуждённый участок, отвечающий за самобичевание, взял верх над моим рассудком, и я, спотыкаясь, вышла в сумерках, чтобы с небольшого расстояния поглазеть на край скважины. Пальцы лениво теребили гладкий пластик зажигалки в кармане, пока мне не пришла мимолётная мысль, что если чиркнуть колёсиком, можно взорвать всю мою семью.
Тогда я сцепила влажные руки перед собой и подошла ближе. Ничего особо интересного там не было: просто старая стальная труба, из глубины длинной тёмной дыры поднимался гнилостный, приторно-сладкий смрад. Я подумала, не сесть ли на край трубы, свесив ноги, и не спуститься ли вниз, вниз, в эту глубину, чтобы посмотреть, что там, на другой стороне. Песнь сирен, сулящая раздавленное тело. Но там будет недостаточно тесно, подумала я.
В ту ночь мне приснилась скважина поменьше, что-то вроде игрушки для ребёнка, который играет в нефтяных магнатов. В ушах звенело, скважина визжала, но я всё равно полезла внутрь, будто эти звуки были просто колыбельной, зовущей меня в постель. Я еле пролезала, стенки плотно прижимались к рёбрам, бёдрам и плечам, но, пока я позволяла силе тяжести засасывать меня вниз, я знала, каково это было. То, что так и не стало воспоминанием. Во сне была только идея боли. Не знаю, чем всё закончилось: я проснулась в своей кровати резко и внезапно, сначала почти испуганная, а потом почти удовлетворённая.
Следующие несколько дней я провела в мечтах о скважине и в воспоминаниях о давних похожих случаях. Как в детстве ползала по пластиковым туннелям на детской площадке, как подростком пьяная пряталась с друзьями в шкафах, как пробиралась на фестиваль, свернувшись в багажнике машины. Это были неплохие, почти годные отвлечения, но они снились мне и по ночам, вместе с тем, от чего мне куда больше хотелось отвлечься: с видением блестящего гроба, который опускают в уютную могилу и душат землёй. Иногда я просыпалась с землёй под ногтями. Иногда во рту почти чувствовался вкус земли и глины.
Эти кошмары и загадочные пятна были для меня уже чересчур. Я никогда не отличалась особой терпимостью. Я решила, что у меня просто появилась странная, слегка мрачная новая гиперфиксация, которую мой психотерапевт, с которым я почти перестала общаться, наверняка легко связал бы с травмой. И так же легко решила, что знаю, как это вылечить. Мне случалось потакать себе и в худшем, поэтому я написала Муру, приятелю по колледжу, который занимается спелеологией, прыжками с парашютом и прочей хренью, от которой выделяется адреналин и за которую платят богатенькие детки, когда им скучно и хочется попробовать искусственно созданной опасности. Он для приличия поинтересовался, есть ли у меня опыт, и без особой заботы о моём или своём благополучии принял то, как я ушла от ответа. Кажется, он работал в сфере управления рисками; наверное, у него от этого выработалась какая-то усталость от тревог.
Опыта у меня, конечно, не было вовсе, а у него его было слишком мало, чтобы тащить ничего не смыслящую подопечную в недра равнодушной земли. Но, может, он и правда поверил, когда я намекнула, что кое-что знаю. Может, тут смешались влечение и безразличие; может, это была жалость. Не исключено даже, что им двигала какая-то заблудшая холодная злоба, которая позволила ему доставить себе удовольствие посмотреть, как я ковыряю своей серебряной ложкой камень и грязь. Как бы то ни было, своими мотивами, если они у него и были, он не поделился, а просто прислал мне на почту время, место и короткий список:
— каска;
— наколенники и налокотники;
— налобный фонарь (800 люменов);
— резиновые сапоги;
— рюкзак (вода, еда, батарейки, запасной налобный фонарь, 3 фонарика).
Я была рада такой краткости, тому, что он не попросил поболтать за ужином или обсудить всё за кофе. Я не разговаривала с Муром с колледжа, мне нечем было с ним поделиться из хорошего, а его собственная жизнь меня не особенно интересовала, кроме того, что он умел попасть туда, где я никогда не была. Меня интересовало не столько место, сколько геология: сам процесс открытия и виды в пещерах нашего края значили для меня меньше, чем скрежет камня и поцелуй тесноты. Соврала бы, если бы сказала, что сама до конца это понимаю, но, с другой стороны, я никогда и не докапывалась до того, что стоит за моими порывами.
Я никому не сказала, куда и когда еду, что задумала, откуда у меня вдруг взялось желание создать себе огромное неудобство, втиснувшись в недра земли. Выживальщики и исследователи, судя по моим скромным изысканиям, советуют всегда сообщать кому-нибудь, когда собираешься вернуться, на случай беды, но я решила, что об этом позаботится Мур. Я теперь мало с кем общалась, кроме родителей, по крайней мере в светлое время суток, и, хоть я и взрослая, у меня было чувство, что семья попытается отговорить меня от этого приключения. Им это показалось бы в лучшем случае ужасно опасным, а в худшем пассивной попыткой самоубийства, а слушать их мне не хотелось.
Не хотелось мне слушать и Мура, который оказался разговорчивее, чем я помнила. Он открыл рот, как только я вылезла из машины и мои ботинки захрустели по редкому гравию стихийной парковки на обочине петляющей лесной дороги. Когда я подъехала, он рылся в рюкзаках при свете лампочки в багажнике своего внедорожника и тусклого утреннего света, сочившегося сквозь листву, но, когда я подошла, резко обернулся и прищурился на телефон, на меня, на лес вокруг.
— Ты немного опоздала, — сказал он, внимательно разглядывая мою обувь.
— Это важно?
— Да, — сказал он.
Голос у него был не раздражённый, но и не восторженный. Он всегда был для меня слишком уж невозмутимым. Может, дело было в его характере, просто спокойный парень, но мне не нравилось, что с ним мне не на что опереться. Было бы лучше, если бы кто-то радовался возможности показать мне скрытое нутро земли, объяснял бы мне своё странное хобби так, чтобы я могла пропускать это мимо ушей, нёс бы мой рюкзак и пристёгивал бы меня ко всему, к чему положено пристёгиваться. А он ко всему подходил методично.
— Ты всё взяла, что я сказал?
Я кивнула. Это был простой список снаряжения для того, что должно было стать довольно простой однодневной вылазкой. Я уже много ночей не спала, разглядывая фотографии и записи с экшн-камер из разных пещер: Мамонтова пещера, Джуэл, Карлсбадские пещеры. Но, по-моему, для того, что мне было нужно, подошла бы любая.
— Джинсы угробишь.
Я моргнула. Насчёт одежды он почти ничего не уточнил, кроме обязательной защиты и общего правила закрыть тело, но сам был в дурацком на вид жёлтом полиэстеровом комбинезоне. На мне были плотные штаны, кофта с длинным рукавом и куртка, сапоги, наколенники и перчатки, как требовалось.
— Ничего, — ответила я.
Он моргнул в ответ, пожал плечами, сунул мне в руки мятую ветровку из багажника своей машины, закинул рюкзак на плечо и пошёл в лес.
Пока мы шагали по протоптанной тропе, замки наших машин резко пискнули нам на прощание. Я на ходу ненадолго остановилась, натянула ветровку через голову, и мне пришлось поспешить, чтобы догнать Мура. Он не торопился нарочно, но всё равно шёл в темпе, к которому я не привыкла. Стояла ранняя осень, в часы после рассвета было прохладно и сыро, но я всё равно чувствовала, как под тёплыми слоями одежды выступает липкий пот и стекает по позвоночнику, как кровь из носа. Пока мы шли, я делала маленькие глотки из одной из пластиковых бутылок с водой, а потом украдкой отхлебнула из термокружки с узором. Мур оглядывался, только когда я спотыкалась о камень или корень, но в общих чертах рассказал о пещере, к которой мы шли.
Скорее всего, она не совсем неизвестная, но толком не описана. Никаких официальных указателей, ведущих к цели, и, по словам Мура, ни карт, ни видео в интернете тоже нет. Он был там пару раз, когда дух исследователя заставил его свернуть с исхоженных пещер поблизости, и говорит, что она простая: в лучших местах просторная, так что идёшь как по туристической тропе, и с парой тесных лазов, но нигде не настолько узко, чтобы было опасно. Никаких сифонов, колодцев и прочих терминов, которых я не знала и которые ему приходилось объяснять. Когда он там бывал, луч налобного фонаря выхватывал остатки пыльного старого снаряжения, пивные банки и обёртки от еды, а это значило, что к пещере прикасалась не просто цивилизация, а беспечная молодая часть человечества. Значит, для таких, как я, это должна быть лёгкая прогулка. Пожалуй, с его стороны было немного безрассудно брать меня с собой в почти неисследованную пещеру, но, идя за ним, я не чувствовала ни малейшего трепета. Всё, что я чувствовала, это убаюкивающий лес вокруг, влажный холод пота и осени, жжение в икрах, пока я брела по полутропе, и жжение в горле, когда я отпивала между размытыми пятнами неподвижных зелёных деревьев и грязи.
— Бекка.
— М? — Я с хрустом остановилась позади Мура.
Он стоял неподвижно на краю просеки в зарослях, и я, зеркально повторив его выражение, приподняла брови, перевязывая резинку для волос, которую перевязывать было незачем.
— Я спросил, говорила ли ты с родителями Лейси. Они тебе вообще что-нибудь писали?
Вот тут я, всего на секунду, почувствовала что-то кроме скуки. Я слишком сильно потянула резинку, порвала её, выругалась и выудила другую, чтобы заново стянуть хвост. Пока я это делала, я помотала головой, поджав губы так, будто во рту было что-то, что я не могла выпустить, а потом, раз он продолжал на меня смотреть, сказала:
— Нет.
Это было просто, и это было отчасти ложью. Я получила несколько сообщений от родителей Лейси и от её сестры. Моим родителям звонили, нашим адвокатам писали на почту. Мы просто ни на что не отвечали. Мама заговаривала о том, чтобы я им перезвонила, но, когда я об этом думала, меня не сжимало плотно ни землёй, ни металлом, ни деревянным ящиком; я бесцельно кружилась вверх, вверх по воздуху, в направлении, которого я не понимала. Так что нет, сказала я, и нет, имела я в виду, но не потому, что они не старались.
Мур принял это легко, без удовольствия и без насмешки, а я отпила ещё. Вниз, вниз кружились угольки, как водоворот, как кувыркающаяся по склону груда металла, вниз, туда, куда мне хотелось. Мур спустился вниз, вниз по пологому склону через растрёпанную рощицу, раздвигая и отводя ветки, пока не открылась полоса камня. В скале был вырублен довольно широкий вход, неровный и низкий, так что пришлось бы пригнуться, но совсем не похожий на щель почтового ящика. Совсем не похожий на мою скважину, на мой деревянный ящик.
— Гипс, — с ноткой гордости сказал Мур. Он кивнул на вход в пещеру. — Остальные в округе в основном доломитовые. Тут карстовый лес. Вроде бы.
Он пожал плечами, отшвырнул носком ботинка камешек и ни одного из этих слов мне не объяснил. Последний раз придирчиво оглядев моё снаряжение, он нагнулся, чтобы шагнуть в каменную пасть, и напомнил:
— Делай, что я говорю. Скажи, если что-то будет для тебя слишком.
Я нырнула следом. Вход в пещеру был бледным и мягко поблёскивал в слабых лучах солнца, которым удавалось пробиться сквозь деревья. Земля крошилась под каблуками моих сапог, и я так увлеклась, вглядываясь в надвигающуюся темноту, что несколько раз задела каской выступы скалы. Мур не оборачивался на мои звуки, а это в основном были короткие спотыкания и шорох перчаток по стене, за которую я держалась. Воздух был тихим и мрачным, даже на такой небольшой глубине холоднее, чем снаружи, но главное, в нём не было бурной жизни леса. Если в этой пещере и была жизнь, то почти беззвучная. Громче всего здесь были мы, наши шаги нарушали тишину и отдавались эхом, и только когда Мур остановился, чтобы включить налобный фонарь, я это услышала. Почти неразличимое, скорее ощущение, чем звук: из глубины веяло лёгкое дуновение. Оно шло прерывистыми выдохами, и по-настоящему ощутить его можно было, только услышав, а было оно лишь чуть-чуть теплее окружающего воздуха. Оно ласкало моё лицо, как дыхание животного, и пахло в основном затхло, застоявшейся землёй, как всё вокруг, но с примесью чего-то металлического и гнилостного. Я сморщила нос. Мур глубоко вдохнул.
— Ну, раз дует, значит, есть проход.
Раз дует, значит, есть проход.
Раз дует, значит, есть проход.
Раз дует, значит, есть проход.
Раз дует,
Значит, пройдёт.
Я пройду.
Я пройду.
Да, я пройду.
Вдох и выдох работающими лёгкими. Глоток. Мой налобный фонарь щёлкнул и включился, как дальний свет у машины, чужими пальцами: Мур протянул руку назад и сел за руль, и пещера снова предстала в своём влажном покое. Сырость липла к стенам, потолку и полу, как слюна, и всё было прекрасным, скучным и ужасным. Это был суровый, чуждый пейзаж: грязно-белый камень и бессмысленные грани. Будто ступаешь через зубы и язык прямо в рот, в глотку, в лёгкие. Это была глотка мира, тихо дышащая, застывшая, мерзкая и… Я взвизгнула: прямо передо мной по земле пробежал паук размером с ладонь, я пнула его сапогом и промахнулась. Мур повернул туда голову вместе с фонарём и успел поймать янтарную полоску тела, исчезающую в норке в камне, и рассмеялся.
— Ага, тут иногда бывают животные. Обычно просто жуки, летучие мыши, но я и скорпионов видел, и всякое такое. Мерзкие маленькие засранцы. — Он пошёл вперёд, ступая увереннее меня. — Тут в основном можно просто идти, но дальше будет небольшой лаз, а на той стороне красиво. По пути туда тесновато, но, когда пролезешь, места полно, можно стоять и осматриваться.
В пещере было темно везде, кроме того, что освещали наши фонари. Мы были слепящими чужаками под сталактитами, и я чувствовала себя ненастоящей, как во сне. Всё было слишком уж тихим; все звуки издавали мы да далёкое веющее дыхание. Мур водил лучом налобного фонаря по разным скальным образованиям, фотографировал, снимал видео и показывал мне всякое, и я послушно, но рассеянно смотрела. Мне было не по себе, но не от клаустрофобии; наоборот, места было слишком много. Я могла выпрямиться в полный рост и почти полностью развести руки в стороны, чтобы провести пальцами в перчатках по потным дорожкам, медленно сползавшим по стенам пещеры. Муру я, может, и казалась благоговеющей, но сама я чувствовала, что лечу в свободном падении.
Я с жадностью ухватилась за передышку, когда он остановил наш поход в небольшой низинке. Она была за поворотом то ли налево, то ли направо; я не следила внимательно, но он по пути оставлял надломленные химические светильники, чтобы тускло освещать нам обратную дорогу. Он сел на минеральный нарост, торчавший из земли, как язва, а я присела на корточки. Мы быстро поели. Я с удивлением обнаружила, что и правда голодна. Я этого не чувствовала, но мы шли уже пару часов, так что всё логично. Я попила из шуршащей пластиковой бутылки и из булькающей термокружки, и на мгновение у меня всё поплыло перед глазами, но, пока я ждала его, сидя на полу пещеры, зрение пришло в норму. Мы не двигались дальше, пока он не был готов. Руль был у него, а моя жизнь была в его руках.
— Вот лаз, — спокойно объявил он, показывая на дыру, проделанную в каменной стене в метре над землёй.
Дыра выглядела природной, вымытой водой и в целом как очень плохая идея. Он уже пролезал здесь раньше, так что я знала, что она достаточно большая, чтобы протиснулся даже он с его габаритами, да и по ширине это было видно, но в этой обстановке она всё равно казалась ошеломляюще маленькой. Пока я смотрела на неё и вполуха слушала, как он объясняет технику, сердце несколько ударов настойчиво колотилось от какой-то мерзкой смеси страха и возбуждения.
— Да, я смогу, — сказала я, когда он спросил.
Я хотела это сделать, а значит, сделаю. Может, именно это на самом деле и тянуло меня под землю: возможность преодолеть нерешительность и нервозность и сделать что-то одной лишь силой воли. Я смотрела, как он складывается, втискиваясь в отверстие, и ползёт внутрь. Красиво или изящно это не выглядело, но было отработано. Он двигался медленно, но легко, и места хватало, чтобы рюкзак не задевал потолок. Я дала ему исчезнуть и проползти сквозь камень, пока он, видимо, не добрался до той стороны, и по туннелю донёсся его отражённый эхом голос, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но достаточно громкий, чтобы услышать. Я заправила выбившиеся волосы за уши, присела перед отверстием и крикнула в ответ:
— Что? Я тебя не слышу!
На мгновение всё стихло, кроме моего собственного пульса, и я почувствовала на лице выдох из лаза. Раз дует, значит, есть проход, я пройду, я выдохну. В ушах зазвенело в ответ на пустоту, и края зрения снова мягко поплыли, будто подкрадывается сон, а потом ветер оттуда, куда не достаёт небо, снова засвистел, как помехи, как сирены, как крик, как хор, и забулькал ещё одним невнятным ответом, наполовину голосом Мура, а наполовину нет. Я прищурилась и отпрянула, и туннель снова застонал, прежде чем я услышала:
— Бек!
— П-прости!
Я не стала медлить. Я не стала раздумывать. Я изогнулась, примерно повторив ту позу, в которой Мур залезал в туннель, и рванулась вперёд. Опора была так себе, резиновая подошва скользила по мокрому полу, но я смогла толкнуться, подтянуться, проволочь себя вперёд, пока не оказалась внутри. Тело согнулось, чтобы ползти, противоестественно прижатое книзу низким потолком, и я на секунду замерла, чтобы сориентироваться. Меня окружали стены цвета старой кости, изрытые временем и грязной водой, и всё было так близко, что, шевельнись я, обязательно бы обо что-нибудь стукнулась. Я осторожно подтянулась вперёд в первый раз и вздрогнула: камень впился мне в ногу сквозь штаны. Грязь размазывалась по тем частям тела, которые касались пола, вода капала на каску, стекала в глаза и по губам. Я чувствовала себя потерянной для мира, уже погребённой заживо, а воздух, который я втягивала, был полон ложных обещаний. Но всё было идеально, и я продолжала ползти сантиметр за сантиметром, метр за метром по туннелю.
Это было почти блаженство: после всех этих снов зуд наконец мягко почесали. Может, впервые в жизни я по-настоящему знала, чего хочу. Я ползла и сгибалась, по мере того как потолок опускался, продвигаясь вперёд больше носками ботинок и подушечками пальцев, чем чем-то ещё. В узком просвете между мной и левой стеной снова что-то прошмыгнуло, но на этот раз я не закричала. Я представила, как моё тело раздавит его, пока я ползу. Я представила себя, туго обёрнутую землёй. Это были объятия матери, а я была капризным ребёнком, тем, кто её рассердил. Я поморщилась, задев каской потолок, беззвучно рассмеялась сама себе и поняла, что оказалась в очень узком месте. Далеко впереди смутно виднелся свет налобного фонаря Мура.
Носки и пальцы больше не продвигали меня вперёд. Когда я пыталась, камень надо мной, словно в фокусе, удерживал голову, а когда я пригибалась к земле достаточно низко, я уже не могла двигать руками и ногами в нужном порядке. Я на мгновение запнулась, обёрнутая миром, будто не в силах пошевелиться.
— Ляг на живот, Бекка, — крикнул Мур по проходу, мигнув фонарём. — Это просто ползание по-пластунски. Ты справишься. Выдохни, если будет слишком тесно.
Я опустилась животом на землю и огляделась блестящими встревоженными глазами. Насколько ужасно было бы застрять здесь? Сдвинуться вперёд, всего сантиметра на два. Сколько можно выжить вот в этой самой позе? Рывок, на этот раз чуть дальше. Насколько всё это было бы страшно? Подтянуться на слабых руках. Было бы это больнее, чем автокатастрофа, или нет? Фонарь Мура маячил вдалеке и почти слепил меня, когда я смотрела прямо вдоль туннеля, поэтому я опустила взгляд, насколько позволяло тесное пространство, и оттолкнулась отставленной ногой, чтобы продвинуться. До потолка над спиной всё ещё было добрых сантиметров пятнадцать, но на этот раз я не сдвинулась. Я не могла понять, то ли нога потеряла опору, то ли я зацепилась за какой-то крючок, торчащий из стены, но торопливо вернула ногу на место и снова оттолкнулась. Ничего. Застой, неподвижность. Я попыталась повернуться и посмотреть назад: меня вдруг охватило чувство, что сзади надвигается что-то могильное и цепляется за мои руки и ноги, но добилась я только того, что стукнулась каской о стену. Я выругалась, судорожно втянула воздух и на этот раз попыталась подтянуться, но остановка так меня сбила с толку, что я не была уверена, двигаюсь ли вообще.
— Я застряла! — крикнула я Муру, который к этому времени был не так уж далеко. — Не знаю, за что…
— Всё нормально. — Ничего нормального не было, но голос у него был довольно уверенный. — Тут не настолько узко, чтобы были настоящие проблемы. Просто расслабься, выдохни и двигайся медленно. Не торопись. Получится.
Пальцы дёргались и скребли по камню, дыхание ускользало от меня. От нервов и возбуждения я совсем одичала. Я выдохнула всё из лёгких прерывистым выдохом, закрыла глаза и снова оттолкнулась носками. На этот раз я почувствовала, как скребу по камню, сдвигаясь, задержала дыхание, вцепилась и ползла сантиметр за сантиметром, пока не закружилась голова. Прошло всего несколько минут, и я, оглушённая и неуклюжая, перевалилась через край туннеля в следующий зал. Я сильно ударилась плечом о землю и секунду бездумно хихикала, прежде чем набралась смелости приоткрыть глаза.
— Ты как?
Мур навис надо мной, лицо напряжённое, но я смотрела на пещеру у него за спиной. Она была прекрасна. Я кивнула, выдыхая боль, и взяла его за руку. Он поднял меня, и я увидела зал стоя. Большая его часть скрывалась в темноте, но он расставил свои фонарики светящимся кругом, повёрнутым наружу, и они освещали кое-что из того, что было поближе, за пределами луча моего налобного фонаря. Стены и потолок состояли из того же мерцающего гипса, но из камня спиралями вились тончайшие нити и розетки, как мраморная резьба. Они выглядели такими хрупкими, что казалось, разобьются от одного прикосновения, но с их краёв скатывались капли воды в стоячие лужицы на грязном полу. Вода поднималась всего по голень, но мерцала, мутная и безмятежная, в неподвижной пещере, и со дна поднимались такие же нити, как коралловые цветы. Среди грязи и камешков прятались слепые рыбки и перламутровые улитки, будто ожившие крошечные косточки, и я присела у маленького пруда. Будто я задохнулась в туннеле и родилась заново в каком-то странном раю.
— Тут правда очень красиво, — сказала я, и сказала искренне. Я смотрела, как упавшая сверху капля пустила по воде спокойную рябь. — Как ты узнал, что тут такое есть?
— Сюда я в прошлый раз и пришёл, — ответил Мур и пожал плечами, будто это само собой разумеется. — В этом хобби такого много увидишь, но обычно, когда это уже нашёл кто-то другой. Чаще всего всё ещё довольно нетронутое, но мне нравится, что пока это только для меня и ещё пары человек. Мусора тут нет, так что я даже не уверен, пробовали ли подростки пролезть через туннель. Отстой, лаз-то лёгкий. Обычно всё самое красивое по ту сторону такого, что тебя реально как следует отделает.
Приятная мысль: найти что-то особенное по ту сторону всего этого. В пещере, в общем, было не так много всего: немного места за пределами света, ещё алебастровые спирали и спокойная вода. Я осторожно обходила лужи и смотрела, как в луче моего фонаря бесхитростно копошатся существа. Я уже начинала скучать или успокаиваться, когда увидела это, новое и совсем не прекрасное. Сквозь мутную воду волнообразно двигалась масса размером с софтбольный мяч, а когда она подплыла ближе, я увидела, что это похоже на клубок сплетённых червей, красных, как кровь, и они двигались по луже так, будто каждый был ищущей конечностью одного организма. Клубок прополз по одной из костяных улиток, и, когда он прошёл, раковина замерла.
— Что за хрень. — Я скривилась и повернулась к выходу, чтобы не увидеть ещё каких-нибудь червивых сборищ, и подскочила: Мур стоял у меня за спиной совершенно неподвижно. Глаза у него были широко раскрыты, а остальное лицо ничего не выражало. Я показала на лужу. — Прости, черви…
— Да, такое бывает, — сказал он. Он крепче сжал фонарик и посветил мне за спину, на дальнюю стену. — Смотри.
Я скрестила руки на груди и проследила взглядом за лучом, щурясь в темноту. Там, в самом центре светового пятна, был туннель. Ещё один, поменьше того, через который мы вошли, продолговатый и низкий. Луч фонарика дрожал, и я снова посмотрела на Мура.
— Ты же говорил, что лаз только один.
— Я так думал, — торопливо сказал он.
Рука у него всё ещё дрожала, а в глазах был маниакальный блеск. Он опустил луч, чтобы осветить себе путь по полу к стене. Для меня всё дело было в физическом ощущении, в воссоздании живого и бессознательного кошмара, а для Мура это значило нечто совсем другое. Наверное, что-то вроде азарта первооткрывателя или, может, шанса забраться так глубоко в землю, что никто, кроме него, не будет знать, где он. Если дело было во втором, моя компания его, похоже, не смущала, и он поманил меня за собой.
— Этого здесь не было, когда я… Я не видел его в первый раз. Не знаю. Я тут весь зал облазил, может, перепутал и принял его за вход, но… Короче, нам надо туда пролезть.
— Выглядит тесно.
— Это проблема?
Он посмотрел на меня взглядом, какого я давно ни у кого не видела. Он не пытался на меня давить. Взгляд был умоляющий, будто он выпрыгнет из собственной кожи, если я дам ему возможность залезть в этот туннель. Я не знала, по правилам это всё или нет. Знания были у Мура, а он, похоже, передавал управление мне. Я снова посмотрела на узкое отверстие, ровно такой ширины, чтобы протиснулся он, и чуть-чуть шире, чем нужно мне. Он объяснял что-то о том, что на этот раз мы можем ползти вместе, что он будет подсказывать мне в тесных местах и мы повернём назад, если он почувствует, что становится слишком узко, а я думала о том, как сильно мне хочется почувствовать тот миг на краю. Если я поступлю храбро и глупо и залезу в эту дыру, это даст мне то, чего не дало то, что я поступила жестоко и глупо: настоящее воспоминание о тесноте. Что чувствовала Лейси в конце? Страх смерти и западню из металла, сжимающую со всех сторон, пока я крепко проспала всё самое страшное из того, что натворила, и осталась жива. Вот так я это и найду. Я оборвала Мура на полуслове коротким кивком, и он улыбнулся так широко, как я никогда не видела.
Было тесно. На этот раз Мур скрылся в расщелине медленнее и крикнул мне, когда решил, что прополз достаточно, чтобы я могла лезть следом. Ему пришлось стащить рюкзак и толкать его перед собой, так что я повторила этот приём, сгибаясь и изворачиваясь, чтобы втиснуться в отверстие. Сразу стало ужасно. Камень давил на бока и на живот, а если я слишком поднимала голову или пыталась привстать с живота, потолок впивался в макушку и позвоночник. Фонарику хватало места вокруг рюкзака, чтобы освещать небольшое расстояние впереди: камень, узкий проход и ботинки Мура дальше. Я ползла вперёд, в ужасе, в объятиях и на своём месте.
Каждый сантиметр давался с трудом, гораздо тяжелее, чем в первом туннеле, будто сама земля нас отвергала. Мне пришлось снять каску и толкать её вперёд вместе с рюкзаком, но я говорила себе, что если Мур смог пролезть, то смогу и я. Что там вообще есть куда пролезть, мы знали только по воздуху: раз дует, значит, есть проход, а из туннеля шли тихие выдохи. В приступе клаустрофобии мне даже казалось, что они стали сильнее, звучат громче, будто источник теперь ближе. Мы рвались вперёд, как деградировавшие твари, полуслепые, извиваясь в грязи и по камню, и не разговаривали, чтобы не набирать в лёгкие столько воздуха, что пробираться в глубину станет ещё труднее. Мы так долго молчали, что, когда Мур тихо выругался, я так испугалась, что дёрнулась вверх и встретилась с камнем черепом. Я громко ахнула и тут же почувствовала, как по волосам стекает мокрая струйка и капает на землю передо мной.
— Ты как? — крикнул Мур через плечо, остановившись.
— Нормально, просто… просто рассекла голову, — ответила я.
Инстинктивно хотелось поднять руку и пощупать рану, но руки были зажаты слишком туго. Пришлось просто сморщить лицо, чтобы кровь не текла в глаза, и перевести дух.
— Почему ты… — Я не договорила, потому что быстро увидела ответ.
Выводок янтарных пауков, по меньшей мере пара десятков, струился мимо Мура по крошечным щелям вокруг его тела, по потолку, полу, стенам. Они бежали по его ногам и ботинкам прямо ко мне, и я вскрикнула и попыталась отпихнуться назад, но без толку. Я их, конечно, не интересовала, но и моё присутствие не смущало их настолько, чтобы обходить меня стороной, пробираясь вокруг. Я чувствовала, как призрачные лапки шевелятся в ране на голове, и зажмурилась. В тот момент мне больше всего на свете хотелось встать и убежать. Я так долго не открывала глаза, что Муру пришлось снова меня окликнуть, и я помотала головой, насколько смогла, хотя он этого видеть не мог.
— Может, повернём назад? Не хочу заползти в гнездо.
— Вряд ли оно в туннеле, — рассудил он, голос был далёким и приглушённым окружавшими нас камнями.
Он подтянулся вперёд ещё на несколько сантиметров и что-то пробормотал, но слова снова заглушил не только камень, но и свист воздуха и громкий скрежет. Я замерла и увидела, что его ноги впереди тоже замерли, а звук становился громче или ближе, и я подумала о худшем. Нас вот-вот по-настоящему раздавит обвалом или, по крайней мере, запрёт в этом гробу. Я завизжала, и Мур начал что-то говорить, наверное, чтобы меня успокоить, но на этот раз его оборвало сдавленное бульканье. Такой звук издаёт человек, когда водитель слишком резко бьёт по тормозам и пассажира душит ремень безопасности. Больше ничего. Его ноги не двигались ни вперёд, ни назад.
— Мур? — Ничего. — Мур!
От него ничего, но скрежет вернулся, и на этот раз я почувствовала, как земля дрожит вместе с ветром, который подул навстречу. Он нёс тот же запах, что и раньше, только сильнее: земля, сера и резкая медь. Я инстинктивно снова попыталась быстро отпихнуться назад, как с пауками, с бегущими, мать их, пауками, и не сдвинулась с места. Стены туннеля трясли меня так, что водка у меня в жилах вспенивалась пузырями, а череп гудел, и я попыталась бесполезно ухватиться за землю, но почувствовала, как кончики пальцев коснулось что-то мокрое, пропитывая мой рюкзак. Я отдёрнула руки, насколько позволяла теснота, и направила фонарик на эту жидкость. По грязи, напитывая землю, ползли густые потоки крови вперемешку с волосами и чем-то серым, и на секунду мне показалось, что рана на голове раскололась и мои внутренности вывалились на землю передо мной. Я перестала дышать, оцепенев от невозможного зрелища, и смогла только тяжело сглотнуть, прижимая рюкзак, и посветить на ботинки Мура.
Из-под него хлестала река крови. Он был совершенно неподвижен. Я чуть не вывихнула плечо, изворачивая руку, чтобы дотянуться и подёргать его за каблук, голос всё ещё застрял в горле. Он никак не ответил, но земля содрогнулась и снова вздохнула, и по туннелю эхом прокатился мерный скрежет. Тусклые края моего луча едва проникали в крошечный зазор между его спиной и потолком, но я готова поклясться, что видела, как камень двигается вниз. Не резко и внезапно, как обвал, которого я боялась, а медленно и методично. Как опускаются зубы. Будто что-то жевало… Я почувствовала едва заметное подёргивание его ноги, и сердце заколотилось так сильно, что я думала, что умру прямо тут, в туннеле, от потрясения или от радости, что его не убили и он не бросил меня здесь одну. Но это не он пытался подать мне знак: это резина его каблука выскользнула из моих мокрых пальцев, когда челюсти туннеля чуть-чуть, всего на несколько сантиметров, подтянули его вперёд, достаточно, чтобы за ним остался кровавый след.
И тогда ко мне вернулся голос. Я кричала и, наверное, материлась, но в ушах звенело так громко, что из головы вытеснило все разумные мысли, кроме дыхания пещеры, жевания пещеры. Я в третий раз тщетно попыталась вырваться из пасти каменного чудовища, и снова камень меня удержал. Я смотрела, как туннель снова сомкнулся на теле Мура, на том последнем узнаваемом кусочке головы, который я видела над горбом его плеч, и в этот миг поняла, что он не просто затягивает Мура вперёд, в свою жуткую каменную глотку. Он и сам движется вперёд.
Я могла бы потерять сознание. Вообще-то мне очень хотелось потерять сознание, блаженно отключиться, чтобы не иметь дела со страхом перед тем, что ко мне приближалось, с полным непониманием того, что со мной происходит, и с неизбежной сокрушительной болью. Но мозг, увы, оставался в сознании, нервы звенели в предвкушении боли, пока я смотрела, как туннель пожирает тело Мура. Всё во мне дрожало, но я начала пятиться назад так же мучительно медленно, как ползла вперёд. Это было неправильно. Всё равно что неспешно уходить от цунами. Всё равно что пробивать машиной ограждение. Это было медленно и трудно, я почти не понимала, продвигаюсь ли вообще, и у меня была только надежда, что камень медленнее. Как же я жалела, что не трезвая. Надо было идти туда трезвой. Может, всё это просто жуткая галлюцинация от смеси алкоголя и пещерных газов, подумала я, но тут увидела, как потолок опустился на мою брошенную каску и раздавил её, как яичную скорлупу. По-моему, мне никогда не было так страшно, как когда я смотрела, как уплывает Мур, а камень подбирается ближе, а за ним кровь, смерть и невозможное. Но не знаю, испытывала ли я когда-нибудь такое облегчение, как когда мои носки наконец соскользнули с края входа.
Ещё минут пять ужаса ушло на то, чтобы выбраться достаточно далеко и вырваться из стены. Я вывалилась из отверстия, ожидая удариться о твёрдую землю, но вместо этого рухнула во что-то скользкое и склизкое. Пытаясь встать на ноги, я выронила фонарик и увидела, что пол пещеры покрыт блестящей белой слизью. Она липла к одежде и к телу, пока я вырывалась, и я медленно попятилась от дыры в стене. Теперь она громко дышала, выдыхая в пещеру гниль и страх, и я гадала, последуют ли за мной зубы, или это и был рот. Может, вся система пещер была ртом. Может, я была в желудке. Я слишком долго, безрассудно стояла и смотрела, пока не почувствовала жжение на предплечье. Опустив глаза, я увидела клубок кроваво-красных червей, тех самых, извивающийся, похожий на кишки, и некоторые впились мне в кожу металлическими клешнями. Я завизжала и сорвала его, но блестящие клешни цвета новенького цента вырвали вместе с ним кусок моей плоти, и кожа вокруг укуса сразу начала краснеть и опухать. Тут я вслепую развернулась и побежала, шлёпая по соплям, слюне и воде, заливавшим пещеру, кашляя и давясь, пока она меня пропитывала. Круг фонариков, который оставил Мур, был залит, так что я просто бежала как сумасшедшая, пока не нашла его, первый туннель, и не бросилась в него головой вперёд.
После тесноты другого лаза и того, как сожрали моего друга, это было самое лёгкое, что я когда-либо делала. Я ползла по-пластунски вперёд, промокшая до костей в крови и загустевшей мерзости, и не останавливалась, пока не замигал фонарик. Я постучала им о землю, чтобы он снова заработал, и свет то разгорался, то гас, но, видимо, внутри что-то повредилось от падения или от влаги, и вскоре он погас насовсем. Остальные фонари были в брошенном рюкзаке, так что… к чёрту, туннель прямой. Я рвалась вперёд сквозь темноту, ползла, ползла, быстро, а потом так быстро, как только могла, потому что почувствовала ветер у ног и услышала позади рокочущий скрежет камня. Казалось, на целые мили вокруг была кромешная тьма, и я представляла, что заперта там, внизу, в лабиринте и бегаю, как крыса, пока земля меня не настигнет, но тут далеко-далеко впереди мне на глаза попалось голубое свечение химического светильника. Спасение, эдем, небеса, рай были наверху, и я буду ими дорожить. Я с новыми силами потащила себя вперёд и снова вывалилась из пасти туннеля в проходимые пещеры для новичков, которые мне обещали в начале всего этого.
Разумнее всего было бы в этот момент пойти на свечение и бежать к поверхности, но какой-то глупый звериный инстинкт в голове взял верх, что-то вроде дани исследовательскому духу Мура, и я повернулась обратно к туннелю. Химический светильник давал слишком мало света, чтобы разглядеть что-то существенное, но что-то в голове настаивало, чтобы я посмотрела, не преследует ли меня что-нибудь. Рюкзака у меня больше не было, но была пластиковая зажигалка в кармане. Я торопливо выудила её, поднесла к самому входу, держась при этом подальше, будто готовая бежать, и дрожащими пальцами чиркнула колёсиком.
Я ничего не увидела. Не знаю, сбила меня с ног сила взрыва или я сама упала на колени, но в итоге я распласталась на спине на полу пещеры, а искра от зажигалки подожгла и, надо думать, разнесла туннель. Сверху мне на лицо, как снег, сыпалась каменная крошка, и я едва смогла подняться. Голова кружилась, и я чуть было не побрела не в ту сторону, уверенная, что иду к химическому светильнику, пока не поняла, что это вырывается голубое пламя. Я закашлялась и снова повернулась, спотыкаясь, побежала трусцой так быстро, как только могла, ориентируясь по жалким по сравнению с ним химическим светильникам и цепляясь за стены, чтобы выбраться. Когда я впервые увидела дневной свет, глаза защипало сильнее, чем от вспышки, но я всё равно потянулась к нему, как ребёнок к матери, и, спотыкаясь, шла вперёд, вперёд, вперёд, пока не выбралась из пасти пещеры и не вывалилась в грязь. Я вскрикнула и на минуту прижалась лицом к земле, а потом поднялась на колени, вытерла нос и пошла обратно к машинам.
Когда я до них добралась, горизонт окрашивал закат. Мне не было страшно. Наверху страшно не было. Я по глупости взяла ключи с собой в пещеру, но дёрнула пассажирскую дверь машины Мура, и она легко открылась. Управление рисками, как же, подумала я, осторожно забралась внутрь и потянулась к солнцезащитному козырьку над водительским местом, за которым у зеркальца, разумеется, были припрятаны его ключи. Я сняла их рукой, которая почти не могла их удержать, и перевалилась через подлокотник, рухнув на сиденье. Я прекрасно понимала, что всего несколько часов назад здесь сидел Мур, а теперь его поглотила земля. Я не знала, что всё это значит. Я не понимала, почему это случилось и что вообще на самом деле случилось. Я знала, что буду переживать это снова и снова во снах и что на этот раз я это запомню. Но я не думаю, что это моя вина. Не думаю. И мне от этого спокойнее, пока я поворачиваю ключ в замке зажигания и лезу в карман ветровки, чтобы нащупать узор на припрятанной там термокружке.
Как вам история?