Небо на штукатурке

Если бы только я мог услышать, как мама называет меня «любимый», «солнышко», «зайчик»… За все пятнадцать лет она ни разу ко мне так не обратилась. Она всегда находила слова поприятнее, вроде «балбес», «крендель» или просто «пацан». Я и сам начинаю забывать своё имя. Наверное, ей так было проще, «пацан», хотя и тогда она вряд ли назвала бы меня по имени.

Готовила она ужасно. На завтрак всегда было яйцо, утонувшее в масле, на обед макароны, а на ужин полуфабрикаты, которые достаточно сунуть в микроволновку. Посуду мыл в основном я. Хотя «в основном» это громко сказано… Посуду мыл я. Пригоревшие яйца, масло, присохшие макароны: ничего не уходило от меня немытым. Мама постоянно говорит, что из меня никогда не выйдет ничего путного. А по-моему, она ошибается: из меня вышел бы исключительный посудомойщик.

Тарелки вымыты, посуда расставлена. Бездельничаю я не так уж часто, но иногда бывает. Я смотрю на потолок, где нарисовал небо: яркое солнце, пушистые облака. Закрываю глаза и представляю, что сточная вода, журчащая по трубе в углу комнаты, это волны, набегающие на берег.

— Сынок…

Показалось?

— Сынок, не оставляй, пожалуйста, посуду у раковины. Будь умницей.

Мамин голос донёсся из кухни. Всё моё блаженное безделье разом разлетелось вдребезги.

— Мам?

— Что, родной?

— У тебя всё в порядке?

— Всё хорошо, Глебушка, а что такое?

Как она меня сейчас назвала? С ней точно что-то не так. Или что-то не так со мной. Голос доносится из кухни вместе со стуком ножа, который что-то режет.

— Мам, ты готовишь?

— Хочу зелень порезать. Тётя Света посоветовала рецепт супа из сельдерея.

Суп… из сельдерея? Я медленно слез с дивана и пошаркал на кухню.

— А… Я так и знал…

На кухне никого не было. Ни мамы, ни ножа, ни сельдерея.

— Ну что такое, Глебушка?

Её мягкий, ласковый голос раздался у меня за спиной. Я не обернулся.

— Мам?..

Она взяла меня за руку. У самого правого уха я почувствовал её смрадное дыхание и стук гнилых зубов:

— Подожди ужина, зайчик. Иди к себе.

Её рука плавно развернула меня прочь от кухни, и я, волоча ноги, поплёлся обратно в комнату, отводя глаза как только мог.

Я сел на диван. Зашторенные окна скрипели на ветру. Я снова посмотрел на небо: потрескавшуюся голубизну штукатурки освещала одна старая тусклая лампочка. Сколько дней прошло с тех пор, как я нарисовал это небо? Не знаю, похоже ли оно ещё на то, что за окном. Я слышу птиц, значит, они ещё летают, значит, им ещё есть куда лететь. А я? Смогу ли я летать, как раньше?

Я помню, как папа качал меня на качелях. Они поднимали меня так высоко, что казалось, я достану рукой до солнца. А потом я возвращался вниз. Стоило ли оно того, взрослеть?

— Сыночек, иди кушать, и не забудь помыть руки!

Я встал. Переваливаясь с ноги на ногу, добрёл до ванной. Подставил руки под горячую воду. Руки… толстые пальцы с отросшими ногтями, под ногтями грязь. Ладони сплошь в морщинах и складках. Я посмотрел на своё отражение: обрюзгшее тело сорокалетнего мужика, похожее на раздувшегося утопленника. На сальной лысеющей голове сидело что-то, напоминающее лицо. Когда-то это и было лицо, а теперь только клочковатая борода и глаза, пустые, как пересохший колодец.

Я вымыл руки с мылом и медленно пошёл к накрытому столу, за которым сидела она. Моя мама.

— Садись, мой хороший.

Я сел. На столе стояли стакан и бутылка. Передо мной в тарелке дымился суп из сельдерея.

— Мам…

— Приятного аппетита, сокровище моё.

Я стал запихивать в себя горячее сельдереевое месиво. На глаза навернулись слёзы, от вкуса или от боли, я не понимал.

— Ой, каким же ты красавцем вырос! Смотрю на тебя и не налюбуюсь. Папа бы тобой гордился, ты стал настоящим мужчиной.

— Мам…

— Я люблю тебя, сынок.

— Прости меня…

Эти последние слова я успел произнести, прежде чем рухнуть лицом в тарелку. И вот я тону в этом супе, и мне наконец тепло. На столе остаются пустая бутылка водки, моё безжизненное тело и полная тарелка снотворного.

Нас с мамой найдут не сразу. Хотя я знал: пройдёт очень много времени, прежде чем родственники возьмутся искать мамин труп, пропавший с кладбища.