Любой, кто вырос на Аляске, скажет вам, насколько холодно, по одному звуку снега под ногами.
При одной температуре он поскрипывает. При другой громко хрустит, как пакет чипсов. Сегодня под моими снегоступами он издавал сухой, ломкий звук, будто сжимаешь в кулаке пенопласт.
Мороз был такой, что влага от дыхания замерзала на шерсти у рта. Я натянул гейтор повыше на нос и пошёл дальше.
Хруп, хруп, хруп
В мёртвой тишине леса звук снегоступов почти успокаивал. Иней покрывал еловую хвою над головой, и каждая ветка была обведена тонким белым контуром. Там, где деревья расступались, слабый утренний свет ловил лёд, и ветки вспыхивали искрами при каждом повороте головы.
Время от времени по лесу проносился порыв ветра и пробирался мне за воротник. Это был резкий, интимный холод: он проскальзывал под слои одежды и растекался по плечам.
Я держал ровный темп, помня, как опасно промокнуть термобелью. Но когда я перевалил через предыдущий гребень, воздух стал острее, и каждый глубокий вдох отзывался в груди саднящей, пронзительной болью.
Неприятно, да. Но неприятно не значит опасно. Люди, которые сидят по домам, никогда не утруждают себя тем, чтобы понять эту разницу.
Я шёл по тропе уже часа два. Старик проделывал этот путь сотни раз, часто в погоду похуже нынешней, и мне трудно было представить, чтобы он повернул назад только потому, что стало неуютно.
Мой дед почти сорок лет ставил ловушки на этой линии, в те времена, когда до ближайшего асфальта было полдня пути, а мужчина не мог вызвать спасателей только из-за того, что у него онемели ноги.
Я на минуту остановился и глянул на компас, пристёгнутый к запястью. По краям стекла застыло тонкое кольцо инея. Я сверил стрелку с азимутом, который утром отметил на карте, прикрывая карту от ветра, пока разворачивал её. Я отклонился на несколько градусов, так что взял восточнее.
На пару градусов сбился. Ничего страшного.
На этом отрезке тропу всегда было трудно найти, даже когда дед ещё следил за ней. Большинство старых затёсов сидели низко и наполовину заросли, затянутые разрастающимися стволами, а слепящее однообразие зимы умело стирать путь, так что каждая неглубокая впадина казалась такой же, как все остальные.
Я сложил карту и пошёл дальше.
Хижина стояла на невысоком пригорке за замёрзшим ручьём, укрытая в густом ельнике, где деревья росли так тесно, что ломали ветер. По крайней мере, так мне запомнилось.
Я не был там с детства, и воспоминания возвращались лишь обрывками: густой запах дыма, въевшийся в дедову куртку, янтарный свет очага и тихое потрескивание.
Я сказал дяде, что хочу забрать дедовы записные книжки, пока он не вывез остальные вещи.
По кронам с силой пронёсся порыв, стряхнув облачко снежной пыли, которая осела мне на плечи. Я смахнул её и пошёл дальше.
Тропа постепенно ныряла вниз между деревьями. Я шёл по этой ложбине ещё несколько сотен метров, пока она не исчезла под полосой нетронутого снега.
Я остановился.
Впереди лес выглядел точно таким, каким я его помнил. Пологий изгиб гребня, густой ельник и узкий просвет между двумя деревьями, где тропа должна была продолжаться к ручью.
Снег тут был глубже, он скапливался в ложбинах между стволами. Снегоступы стали проваливаться на несколько сантиметров при каждом шаге, и мне приходилось прилагать чуть больше сил, чтобы держать темп.
Не прошёл я и пятидесяти метров, как правый снегоступ за что-то зацепился под снегом.
Нога встала как вкопанная. Всё остальное тело продолжило движение.
Я полетел вперёд и с размаху упёрся обеими руками, а тяжёлый рюкзак ударил меня по плечам. Секунду я так и стоял на четвереньках, выдыхая в снег клубы пара.
Холодный снег уже забился под манжеты перчаток и таял на запястьях ледяным жжением.
Твою мать.
Я выпрямился и сорвал перчатки, чтобы вытряхнуть снег, и колючий воздух тут же вцепился в голые пальцы. Снегоступ был придавлен кривой веткой толщиной с моё запястье, ушедшей под снег так глубоко, что я её не увидел, пока не стало поздно.
Я подёргал ногу назад, но крепление держало намертво.
Дед бы над этим посмеялся.
Я опустился на одно колено и стал разгребать снег вокруг ветки руками в перчатках. Сверху снег был рыхлым, но под ним лежал плотный наст. Ушла минута, чтобы расчистить ветку настолько, чтобы высвободить раму.
Когда я наконец вытащил снегоступ, я проверил, не повреждено ли крепление, потом отряхнул колени и встал.
Мне не терпелось двинуться дальше, и я пошёл вперёд. Пальцы, побывавшие на холоде, сильно ныли, но резкая пульсирующая боль утихла, когда я сжал их в кулаки и поразминал о подкладку перчаток.
Порывы ветра стали налетать всё чаще. Они проносились между деревьями неровными рывками, взметая бледные струйки снега, которые змеились по земле, как дым.
Я шёл дальше по ложбине, ожидая, что вот-вот выйду к ручью.
Вместо этого земля пошла вверх.
Я остановился у подножия склона и поднял глаза к кронам. Гребень был не особенно крутым, но, судя по карте у меня в голове, его не должно было существовать. Ручей лежал за пологим спуском, а не за ещё одним подъёмом.
Я немного постоял, пытаясь совместить одно с другим.
Потом подтянул рюкзак повыше на плечах и полез вверх.
На полпути я заметил берёзу с длинным шрамом вдоль ствола. Глядя на неё, я вспомнил кусочек прошлого: дед умел читать деревья вот так.
Я улыбнулся под гейтором.
Может, ручей был восточнее, чем мне помнилось. Может, я пересёк не ту низину. Так или иначе, я всё ещё шёл в нужную сторону, а хижина уж точно никуда не денется.
Наверху я остановился перевести дух.
За гребнем земля обрывалась в котловину с тёмным лесом и холмистыми белыми просторами. Дальше деревья растворялись в дымке. Я немного постоял, ожидая, что вид сложится во что-нибудь знакомое.
Я наклонился, упираясь руками в бёдра. Подъём вымотал меня сильнее, чем я ожидал. Я тяжело дышал сквозь гейтор и чувствовал, как вдоль позвоночника стынет пот.
Я посмотрел на котловину.
Через гребень пронёсся порыв, такой сильный, что пришлось отвернуться. Снег шипел по насту у моих ног, скапливался с подветренной стороны снегоступов и ссыпался вниз по склону.
Я смотрел, как он вьётся между деревьями.
Погода портилась уже давно. Я видел это по низкому потолку облаков и чувствовал по крепчающему ветру. В котловине будет где укрыться.
Я натянул гейтор повыше и стал спускаться.
Спуск оказался круче, чем выглядел сверху. Я пробирался между деревьями, хватаясь за стволы, когда рыхлый сугроб съезжал из-под снегоступов.
Через несколько минут пошли первые снежинки.
Несколько упали мне на рукава, и я смахнул их. Другие оседали на тёмных лямках рюкзака и так и оставались там крошечными белыми точками.
Я посмотрел вверх сквозь деревья. Небо превратилось в сплошное серое полотно, и мне пришлось моргать, отгоняя мельтешащих перед глазами мушек.
Снег шёл ещё слабый, и я всё ещё различал тёмные силуэты деревьев впереди, но дальний край котловины совсем скрылся.
Я спустился ещё метров на сто, прежде чем земля под ногами выровнялась.
Сквозь деревья я впервые увидел воду.
Узкая чёрная полоска виднелась у противоположного берега, там, где сугробы осели от края. Ручей был шире, чем мне помнилось, хотя память, наверное, умеет всё уменьшать.
Я остановился у берега и стал изучать переправу. Снег покрывал лёд от берега до берега, и из него торчали только редкие камни да кривые кончики ивовых веток. Посередине поверхность слегка проседала, но, кроме тёмной полоски у берега, открытой воды я не видел.
Оставалось только найти подходящее место, чтобы перейти.
Я прошёл немного вверх по течению, туда, где берега сужались и пролёт выглядел покороче. Можно было пройти вдоль ручья ещё дальше и поискать место получше, но снег усиливался, а бёдра горели, налитые свинцом после стольких километров по целине. Тащиться дальше вверх по течению казалось пустой тратой сил, когда другой берег был прямо передо мной.
Я ступил на лёд.
Снегоступы распределяли мой вес по насту, и под каждым шагом поверхность отзывалась глухим, пустым звуком.
Крак
За рёвом ветра я едва его расслышал.
Не успел я перенести вес, как лёд провалился. Левая нога ушла сквозь снег и лёд, а за ней и всё остальное.
Вода сомкнулась у меня на поясе.
Холод сковал ноги и вышиб воздух из лёгких. Рюкзак рванул меня назад. Я выбросил обе руки вперёд и с силой ударился о край пролома. Льдины сдвинулись и раскрошились под предплечьями. Вода хлынула в рукава.
Я пытался подтянуть под себя колени, но снегоступ зацепился подо льдом. Вода тянула меня за ноги, а рюкзак всё тащил назад.
Я рванулся ещё раз, царапая пальцами мокрый наст в поисках опоры. Рюкзак продолжал тянуть меня не туда, тяжёлый, как второе тело.
На секунду я ушёл под воду наполовину, рот наполнился ледяной водой, и весь мир сжался до рёва крови в ушах и чёрной воды у груди.
Я дёрнул ногой так сильно, что освободил правую ступню. Снегоступ царапнул по нижней стороне льда и выскочил. Я подтянулся вперёд, переваливаясь грудью через обломанный край, пока не смог поставить на лёд колено.
До противоположного берега было всего несколько метров.
Наст трещал подо мной.
Я продолжал ползти.
Добравшись до берега, я рухнул на бок, хватая ртом воздух. На плече уже собирались снежинки.
С куртки стекала вода и лужей собиралась под бёдрами. Штаны облепили ноги. Я попытался пошевелиться, но мокрая ткань обтянула колени, как пищевая плёнка.
Блядь.
Я сел и оглянулся на пролом.
Лёд вокруг него раскололся на зазубренные пластины, а под ними мерно двигалась тёмная вода. Я ведь проверил поверхность. Выбрал самое узкое место ручья. Не было никаких явных признаков, что лёд проломится. Просто нелепая случайность, ничего больше.
Я оттащил рюкзак подальше от берега. Руки начали дрожать, и я еле справился с пряжками, когда проверял, не промокло ли содержимое. Запасная одежда и набор для розжига были по-прежнему запечатаны в мешке.
Мне нужно было переодеться и развести огонь.
Я направился к рощице недалеко от ручья, не отрывая глаз от земли, заставляя одеревеневшие ноги подниматься и отказываясь замечать жгучее онемение.
Я выбрал большую старую ель. Густая крона не давала снегу скапливаться у её подножия, а нижние сухие ветки дадут мне сколько угодно растопки.
Я сбросил рюкзак и стал собирать хворост с нижних сучьев.
Пальцы в мокрых перчатках уже окоченели, так что я снял перчатки и работал быстро: ломал руками самые тонкие прутики и разламывал ветки на подходящие куски. Холод вгрызался в пальцы, но я не обращал внимания, пока не набрал достаточно для костра.
Я разгрёб рыхлый снег и выложил подушку из сухих веток, плот, чтобы огонь не провалился в слякоть.
Потом залез в верхний карман рюкзака и вытащил маленькую жестянку с горстью ватных шариков, пропитанных вазелином.
Голые пальцы были скользкими, бесчувственными и неуклюжими, я долго возился с крышкой, пока не сумел ухватить один шарик и положить его в самую середину настила, а сверху пристроить гнездо из прутиков толщиной с карандаш.
Я потянулся за пеналом со спичками. Руки тряслись теперь так сильно, что латунная трубка стучала о зубы, когда я откручивал крышку ртом.
Чирк!
Спичка вспыхнула, замигала и чуть не погасла. Я прикрыл её трясущимися руками и прижал крошечный огонёк прямо к ватному шарику.
Вата занялась сразу, пламя побежало по жирным волокнам и лизнуло прутики над ними. Я держал ладони вокруг маленького гнезда, закрывая его от непогоды.
Несколько секунд всё выглядело многообещающе.
А потом ветер нашёл дорогу под мои замёрзшие пальцы.
Пламя прижалось к земле, и по снегу потянулась тонкая лента дыма. Один прутик занялся, потом другой, но огонь разгорался не так, как должен был. Я взял горсть веточек поменьше и положил сверху.
Пламя исчезло.
Я уставился на кучку хвороста, ожидая, что оно появится снова. Между веточками завилась ниточка дыма и пропала.
Я разгрёб прутики кончиками пальцев. Вата ещё тлела, края у неё почернели и слабо светились под пеплом. Я подул на неё, осторожно, чтобы не разметать угасающие угольки, и слабый оранжевый огонёк ожил снова.
Я наклонился ближе и подложил ещё прутик.
Он занялся на мгновение и снова потемнел.
Я откинулся на пятки.
Дерево было сухим. Я сам проверял.
Я попробовал ещё раз.
На этот раз я сложил прутики посвободнее, оставив между ними промежутки для воздуха. Дрожь становилась сильнее. Я злобно глянул на свои пальцы, раздражённый их слабостью.
Я чиркнул ещё одной спичкой.
Вата загорелась сразу, но, когда я наклонился, чтобы прикрыть её, рука задела гнездо. Прутики обрушились в огонь, и вся моя работа рассыпалась.
Я отдёрнул руку и смотрел, как пламя бьётся под упавшими веточками.
Я же знал, что нельзя заваливать огонь. Просто руки не делали того, что я им велел. Я смотрел на мёртвую чёрную кучку, стиснув челюсти так сильно, что они заныли.
Я схватил одну из веток, собранных на дрова, и в сердцах швырнул её.
В хижине есть печка, подумал я.
Я посмотрел на остатки своего костра.
Ну конечно же, есть. Старая чугунная печка, а рядом поленница колотых дров. Я помнил, как дед по утрам подкидывал в неё дрова, оставляя дверцу приоткрытой, пока поленья не разгорятся.
Я потянулся за ещё одним ватным шариком.
Что я делаю?
Я почти час просидел на корточках под этим дурацким деревом, тратя спички и светлое время на костёр, который мне будет не нужен, как только я доберусь до хижины.
Я посмотрел на часы.
Цифры показались мелкими. Я поднёс запястье ближе к лицу и держал так, пока не разобрал их.
Позже, чем я думал.
Ну и ладно.
Я опустил руку и уставился на кучку прутьев.
Штаны замёрзли вокруг коленей. Когда я переносил вес, обледеневшая ткань тянула кожу, сопротивляясь движению. Мокроту я уже какое-то время не чувствовал, и это было облегчением.
Надо было двигаться.
Я потянулся к рюкзаку и попытался застегнуть верхнюю пряжку. Ремешок выскользнул из пальцев. Я прижал его к бедру и потянул снова, но пластмассовый язычок никак не входил в гнездо. Дешёвая пластмасса. Я не собирался тратить ни секунды на борьбу с заводским браком.
Я подоткнул болтающийся ремешок под клапан.
Сойдёт.
Встать оказалось труднее, чем я ожидал. Ноги не слушались, и пришлось опереться о ствол, пока скованность не отпустила. Мышцы просто занемели оттого, что я сидел в снегу. Несколько минут ходьбы, и холод из них выйдет.
Я ещё раз посмотрел на свою кучку прутьев.
Подумал, не дать ли им ещё один шанс, но гореть там было почти нечему.
К тому же я знал, куда иду.
Ручей я перешёл. Хижина на этом берегу. Нужно только идти по старой линии, пока не выйду на поляну.
Я сунул левую руку в перчатку, заталкивая бесчувственные пальцы в узкие гнёзда. С правой было сложнее. Левой рукой я не мог ухватить манжету, поэтому зажал замёрзшую кожу перчатки коренными зубами. Я сильно дёрнул, мышцами шеи натягивая перчатку на правую руку, пока ткань не врезалась в запястье.
Я сделал шаг.
Правая нога продвинулась не так далеко, как я хотел, и носок снегоступа зарылся в снег. Я споткнулся и удержался, ухватившись за дерево.
Я постоял немного, раздражённый.
Потом выпрямился и пошёл снова.
Первые шаги дались неловко, но ноги понемногу разошлись.
Так-то лучше.
Движение, вот что мне было нужно. Сидеть под тем деревом было ошибкой. Каждая минута, проведённая на корточках в снегу, была ещё одной минутой, пока одежда на мне застывала.
Я оставил ручей за спиной и углубился в лес.
Снег повалил так густо, что деревья будто возникали из ниоткуда: тёмные стволы выступали из серой мглы метрах в двадцати-тридцати впереди и проплывали мимо. Я смотрел под ноги, высматривая неглубокую впадину старой тропы.
До хижины не могло быть больше полутора километров.
Я шёл какое-то время, пока что-то на одной ели не привлекло моё внимание.
Светлая отметина на стволе.
Я остановился.
Шрам был на уровне груди, частично заросший корой. Вдоль его нижнего края налип снег, но под ним виднелась голая древесина.
Затёс.
Я торжествующе выдохнул, и дыхание тут же осело инеем на гейторе. Теперь я точно знал, где нахожусь.
Затёс был не совсем таким, как я помнил.
Дед обычно делал затёсы чисто, двумя косыми ударами, а этот был длиннее и грубее по краям.
Но он был старым.
Я посмотрел вперёд сквозь деревья. Там будет ещё один.
Я пошёл дальше.
Через несколько минут я нашёл следующий.
Этот был на берёзе.
От ствола отслоилась длинная полоса коры, обнажив тёмное пятно под ней.
Я остановился рядом.
Дед метил и берёзы.
Не помню, чтобы он делал это часто, но с чего бы ему этого не делать.
Я оглянулся на первый затёс.
Его уже не было видно.
Неважно.
Теперь линия была очевидна.
Я прошёл мимо берёзы.
Ноги были тяжёлыми, но боль притупилась до терпимой. Даже холод казался уже не таким злым, как у ручья.
Бёдра под замёрзшими штанами больше не горели, а дрожь улеглась в ровный тремор, которого я почти не замечал, пока не пытался что-нибудь сделать руками.
Я согревался.
Я знал, что ходьба поможет.
Впереди показалась ещё одна отметина.
Потом ещё одна.
Некоторые были чистыми шрамами в коре. Другие были просто светлыми полосами на стволах, но, когда я понял, что ищу, я начал видеть их повсюду.
На одной ели их было две.
Я остановился рядом и уставился на неё.
Дед не стал бы метить одно дерево дважды.
Разве что одна отметина обозначала поворот.
Ну конечно.
Я посмотрел налево.
В той стороне лес густел, но за первым рядом елей я различил узкий просвет.
Я сменил направление.
Следующий затёс пришлось искать дольше.
Я бродил между деревьями. Отметин хватало, если приглядеться. Сломанные ветки. Ободранная кора. Чёрные сучки в древесине. Места, где снег налип на ствол с одной стороны, а другую оставил голой.
Через какое-то время я понял, что не сверялся с компасом.
Я остановился.
На секунду я не смог вспомнить, под каким рукавом он у меня.
Я похлопал по левому запястью.
Ничего.
Потом по правому.
Под тканью нащупался твёрдый кружок компаса.
Я отдёрнул рукав и посмотрел на стрелку.
Она немного подрожала в моей трясущейся руке и успокоилась.
Север.
Я поворачивался, пока не нашёл восток.
Направление меня удивило.
Я забирал гораздо южнее, чем собирался.
Не сильно. Может, свернул по ошибке на одну из старых боковых тропок. Дед ставил несколько линий ловушек в стороне от основной.
— Восток, — пробормотал я. Слово вышло тяжёлым, язык толстым и неповоротливым во рту.
Проще простого.
Я шёл дальше и снова стал думать о хижине.
Я видел печку и столик под окном. Дедов кофейник с почерневшим дном.
Интересно, остался ли там кофе.
От этой мысли я ухмыльнулся под гейтором.
Впрочем, неважно. Сначала растоплю печку.
Потом сниму эти штаны.
Потом…
Я остановился.
Между деревьями на снегу были следы. Два параллельных ряда неглубоких вмятин, уходивших на восток.
Следы.
Их частично замело свежим снегом, но широкие прямоугольные отпечатки снегоступов ни с чем нельзя было спутать.
Кто-то недавно проходил здесь.
Неважно.
Они шли в нужную сторону.
Идти здесь было легче. Снег был утоптан, и не приходилось так высоко задирать ноги. Я поймал ритм, и следы будто сами понесли меня между деревьями.
Я шёл по следам, пока они не обогнули большую ель.
Под ней что-то было.
Куча прутьев, почти засыпанная снегом.
Мой костёр.
Я остановился.
Я узнал сломанную ветку, лежавшую рядом. Почерневшую вату. Ямку под деревом.
Я посмотрел на следы.
Мои следы.
Наверное, я пошёл по одной из старых боковых тропок деда. Они иногда петляли обратно. Теперь я это вспомнил.
Я опустился под ель.
Хворост был ещё здесь. Можно попробовать снова.
Я потянулся к рюкзаку, но пальцы не справлялись с пряжкой.
Я снял перчатки и попробовал ещё раз.
Потом бросил.
Неважно. В хижине есть печка.
Я прислонился к стволу.
Дрожь почти прошла, и мне было уже совсем не так холодно. Ногам под жёсткой тканью было тепло.
Мне нужна была всего минутка.
Я думал о деде, сидящем у печки с кофе. Он бы наверняка нашёл, что сказать обо всём этом.
Я улыбнулся.
Снег ложился мне на колени.
Надо бы встать.
Я не мог вспомнить, зачем сел.
Что-то насчёт костра.
Нет. Насчёт печки.
Дед растопил печку.
Я чувствовал запах кофе.
Я закрыл глаза.
Скоро я буду внутри.
Как вам история?