Одинокий, всепожирающий бог

В нашей семье уже четыре поколения были евангелистами. Моя прапрабабушка, моя прабабушка, моя мать и я.

Когда я говорю «евангелисты», я имею в виду вот прямо всё целиком: высокие причёски, длинные юбки, длинные рукава, и одно время — никакого денима и ярких галстуков. (Да, моего отца однажды действительно отчитали за зелёный галстук к чёрному костюму.) Это было всё, среди чего я росла, всё, что я знала.

Мне никогда особо не хотелось ездить с молодёжной группой на лагеря или съезды. Они казались мне довольно унылыми, а сама я тогда застряла в фазе «я не такая, как другие девочки». В 2015 году я наконец сдалась под напором своей лучшей подруги на свете, Беллы, которая годами упрашивала меня поехать в молодёжный лагерь. Она была дочерью пастора — довольно чопорная, но при этом самая добрая и самая духовная девочка, которую я знала. Я готова была поклясться, что она по-настоящему знает Бога. Такой связи, как у неё, я не видела ни у кого.

Когда нам было по семь лет, она посмотрела на свою бабушку и сказала ей, когда та умрёт, как и что она при этом почувствует. Одиннадцатого ноября 2007 года, сбитая грузовиком, и настолько больно, что это невозможно представить. Когда её спрашивали, зачем она говорит такие жуткие вещи, Белла просто отвечала, что ей рассказали ангелы — ангелы с рогами и множеством глаз, блестящие, как наклейки в её альбоме.

На следующий год, в тот самый ноябрьский день, её бабушку сбил разогнавшийся грузовик — она сама пыталась поменять спущенное колесо на шоссе. Водитель заснул за рулём и вильнул в сторону, ударив её и прижав к отбойнику. Она не умерла сразу — мучилась каждую секунду, пока не приехали медики, чтобы отвезти её в больницу. Бабушка Беллы умерла на повороте перед улицей, ведущей к больнице, — прочувствовав каждую болезненную секунду каждой сломанной кости. Пастор Марк, отец Беллы, назвал её пророчицей. Он сказал, что его девочка одарена глазами Бога.

Если честно, я всей душой хотела тоже стать пророчицей.

Той весной нам обеим только исполнилось шестнадцать, и мы — в основном, конечно, Белла — ужасно радовались, что нас наконец причислят к «старшим» в лагере, к тем, кому уже есть шестнадцать. Кажется, больше всего её радовало то, что я наконец согласилась поехать вместе с ней.

До сих пор помню тот липкий, горячий воздух в кузове нашего маленького белого церковного микроавтобуса, набитого под завязку. На улице было не меньше тридцати пяти градусов, да ещё и жуткая влажность. Стёкла опускались едва-едва, и наши волосы — даже туго стянутые в пучки — растрёпывались и лезли во все стороны от потока воздуха. Белла сидела рядом со мной на заднем сиденье, мы вместе с остальной молодёжной группой покачивали головами в такт какой-то дорожной песенке.

«Радость, радость, радость, радость — глубоко в моём сердце!» — пела половина автобуса, прежде чем вторая половина выкрикивала: «Где?»
Первая половина продолжала: «Глубоко в моём сердце!» Песня тянулась ещё с минуту, потом снова возвращалась к первому куплету и начиналась заново.

Я почувствовала, как меня толкнули в бок, и, обернувшись, увидела, что Белла показывает на большой зелёный щит у шоссе с надписью: «СИОН: МОЛОДЁЖНЫЙ ЛАГЕРЬ ДЕТИ ВО ХРИСТЕ». Автобус сбросил скорость, и пастор Марк свернул на узкую гравийную дорогу под навесом из высоких, выгнутых дугой деревьев, затемнявших путь.

«Это же вообще у чёрта на куличках», — пробормотала я. «Куличками» было ещё мягко сказано — место было настоящей глушью. Глушь, штат Индиана.

«Да ладно тебе, не так уж тут и пло...» — Беллу оборвал сильный толчок: автобус влетел в огромную яму и выскочил из неё, отчего она только взвизгнула, когда машину тряхнуло.

«Да что за чёрт!» — выкрикнул пастор Марк, сжав руль так, что костяшки побелели. — «Они же обещали всё это починить после прошлого сезона!»

Я услышала, как впереди кто-то из ребят — Аннали и Дэвид — пробормотал, что то же самое им говорили и годом раньше. За окном пейзаж вокруг принимал наш маленький автобус в тёмные объятия своих теней.

Что-то было не так с тем, как раскачивались ветви, — как они выгибались и тянулись к небу, точно тысячи пальцев. Из щели в окне не доносилось ни одной птицы, только ветер.

Автобус остановился, и мы один за другим выволакивали затёкшие тела наружу. Даже стоя на свежем воздухе, я не слышала ни единой цикады. Моя тревога, видимо, отразилась на лице, потому что Белла снова оказалась рядом, со вздохом положив голову мне на плечо. «Хватит выглядеть такой напряжённой, Кэти, а то все мальчики разбегутся». Мой нос дёрнулся.
Белла продолжала как ни в чём не бывало: «Ты всё ещё нервничаешь из-за того, что вдали от дома? Правда, ничего страшного, это же всего неделя».

Ну да, неделя в жарких домиках без кондиционеров, посреди леса, вместе с полусотней других подростков. И тут я вдруг вспомнила, почему никогда не хотела ездить на такие штуки — люди просто пугали меня до чёртиков.

«Ну, в смысле, да». Моя сумка с глухим стуком упала с плеча на землю; пастор Марк как раз выгружал крупные сумки нашей маленькой группы, и я на мгновение засмотрелась на него. «Может, я наконец получу свой момент, как у Беллы».

Она рассмеялась, шагнула вперёд и игриво покачала головой из стороны в сторону: «Момент, как у Беллы? Вот как ты это теперь называешь?»

Пророческий разговор с Богом, момент Беллы, духовное потрясение — та самая переломная точка в жизни, которая раз и навсегда укрепляет веру. Я жаждала этого так сильно. Мне казалось, что такой момент был у всех в нашей церкви, кроме меня.

«Бельс, тут всегда так тихо?»

Краем глаза я заметила блеск какой-то тени, двигавшейся у церкви. Я резко повернула голову в ту сторону, прищурилась, пытаясь разглядеть силуэт издалека.

Из тени здания выскользнул высокий мужчина — я даже не услышала звука двери, только как пастор Марк захлопнул багажник автобуса, который едва открывался. Удивительно, что этот автобус вообще ездил.
Мужчина шёл тяжело, будто его ноги были налиты свинцом, а его костюм — довольно приличный — чем ближе он подходил, тем сильнее казался не по размеру, будто сидел неправильно в самых странных местах.

Через несколько мгновений он оказался у автобуса и хлопнул пастора Марка по спине, рассмеявшись: «Ну что, Марк, гляжу, ты всё-таки добрался!»

Наш молодёжный пастор вздрогнул от неожиданности, руки его были заняты сумками. «Ты так и не починил ту яму на дороге, Исав».

Белла наклонилась и прошептала: «Пастор Исав заведует всем лагерем, он вроде как самый главный тут».

Пастора Исава я, конечно же, знала. Его знала вся молодёжь в радиусе ста миль. Белла часто восторгалась им — какой он добрый к ней, сколько времени уделяет её вопросам о Библии, какой он красивый. Увидев его вживую, я, честно говоря, не особо поняла насчёт второй половины всего этого.

«Что ж, добро пожаловать в Сион, отдыхающие!» Он перевёл внимание с мужчины рядом на нас — нашу маленькую группу из шести человек. Пастор Исав хлопнул в ладоши и улыбнулся, тонкие губы растянулись над слишком белыми зубами.

«Посмотрим, кто у нас в этом году: Аннали, Дэвид, Джордан», — он указывал на каждого из нас, называя имена, — «Лора, Белла и...» Он прищёлкнул языком и наконец остановился на мне. Его брови нахмурились, улыбка стала шире, отчего рот сморщился и обвис в уголках.

Белла схватила меня за плечи, сияя: «Кэтрин!»

«Кэтрин». Пастор выглядел довольным. «Добро пожаловать в лагерь, мы тебя ждали».

Ну да, конечно.

Я почувствовала, как Белла толкнула меня локтем, — видимо, я как-то странно скривилась. «Вас двоих и Аннали я поселю в домике Б. Мальчики — в домике Ф, потом Лора — в А. Уверен, вы все знаете, куда идти, а если нет — пастор Марк вам поможет».

«Идём, Кэти! Домик Б — мой любимый». Белла вытащила свои сумки из-за микроавтобуса, складывая их одна на другую; мы с Аннали сделали то же самое.

«Да, домик Б — лучший, мы тебе покажем, где это, так что даже не переживай». Аннали улыбнулась — симпатичная девочка с самым большим количеством веснушек, какое я только видела у кого-либо, и ярко-рыжими волосами.

«Спасибо, девочки!» Я оглянулась через плечо на двух старших пасторов, пока мы собирали вещи. Пастор Исав повёл пастора Марка, положив руку ему на плечо, к передней части автобуса, они о чём-то перешёптывались, а потом пожали друг другу руки. Я нахмурилась, заметив, что девочки уже двинулись по грунтовой тропинке к нашим домикам. Я побежала догонять их, оглядываясь через плечо, пока пасторы и автобус не скрылись из виду.

Всю дорогу до домиков мы болтали — в основном о том, как уложим волосы на завтрашнюю утреннюю службу и каких мальчиков мы находим симпатичными.
Когда мы добрались до домиков — боже, они выглядели так, будто сошли прямиком с картинок ранних американских поселений. Неделя обещала быть весёлой. «Ладно, значит, с воздухом там не очень, но в прошлом году им поставили классные противомоскитные сетки». Аннали открыла дверь домика, подпёрла её своей сумкой. Домики были довольно маленькие, с шестью кроватями в основной комнате. Там уже было несколько девочек, но, похоже, поболтать им пока не хотелось.

В домике были огромные окна с москитными сетками на дверях, и тут до меня дошло, что душевые и туалеты находятся в отдельном здании неподалёку. Отлично. Общие душевые. Аннали и Белла сказали, что покажут мне всё утром — или раньше, если понадобится.

Наша группа добралась до лагеря довольно поздно, солнце уже садилось, пока мы обустраивали домик. Одна из незнакомых мне девочек упомянула костёр у столовой — к этому времени ужин уже почти наверняка был готов. Есть не особо хотелось, но костёр звучал приятно, особенно с зефирками на палочке.

Я вышла последней, но, закрывая дверь, заметила на дверном косяке странный символ. Хм, странно. Он находился в неудобном месте на раме, скрытом дверной петлёй, так что если не приглядываться, его легко было не заметить. Похоже, он был вырезан вручную: круг с чем-то вроде букв, соединённых линиями и другими кружками. Я протянула руку, коснулась его, почувствовала бороздки в дереве — от резьбы шло лёгкое тепло. Он был здесь весь вечер?

БАХ.

Я подпрыгнула, девочки впереди резко обернулись. Белла шагнула вперёд: «Кэти, ты в порядке?! Что случилось?»
«Я... я не...» Я опустила взгляд — на деревянном крыльце домика лежала на спине маленькая птица, шея сломана, тело подёргивается. Похожа на воробья. «О... бедняжка». Я нахмурилась и потянулась к ней, но Аннали меня остановила.

«Господи, Кэти, не трогай её, у неё может быть бешенство или что-то такое, идём, скажем дежурным!» Меня оттащили от маленькой птицы — она всё ещё подёргивалась, вокруг её головы едва заметно расползалась лужица крови.

«А у птиц вообще бывает бешенство?»

«Не хочу быть той, кто это выяснит!» — Белла вскинула руки.

Остаток вечера прошёл довольно спокойно — мы поели и посидели у столовой, прежде чем вернуться в домики. Расплетать тугие пучки и готовиться ко сну заняло немало времени — это была самая мучительная часть. Заходя в домик, я снова взглянула на вырезанный символ, но решила больше об этом не думать.

В конце концов, наверное, это была какая-то дурацкая шутка мальчишек из другого домика, а значит, не моё дело. Но я никак не могла перестать думать о воробье — увидел ли он своё отражение и врезался в стекло из-за этого? Бедняжка, чувство вины за то, что мы просто оставили его дёргаться на крыльце, съедало меня. Когда мы вернулись, птицы уже не было — что стало облегчением: увидь я её снова, наверное, разрыдалась бы. Не знаю, чем я могла бы ей помочь, но наверняка что-то можно было сделать.

Я заснула последней — слишком была занята своими мыслями и вечерними молитвами. Проваливаясь в сон, уже уютно устроившись в кровати, я услышала едва различимый стук в окно над кроватью. Звук был похож на долгие ногти, царапающие по стеклу, — ритмичное тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук. Наверное, это была ветка, но я не помнила, чтобы видела какие-то деревья рядом с домиком, когда мы только приехали.

В голове прогремела мысль: а если это не ветка, то что?

Линия деревьев была довольно далеко, но я не могла придумать, что это могло быть ещё. Может, кто-то из мальчиков снова шутил, как с тем символом. Мои шторы были задёрнуты, так что проверять я не собиралась, — никаких теней в той части окна, что была видна, я не различала.

Я закрыла глаза, пытаясь молитвой прогнать стук прочь. С закрытыми глазами я медленно проваливалась в сон, вцепившись пальцами в одеяло. Если это была не ветка, я не хотела знать, что это было.

Темнота поглотила меня, и я погрузилась в самый глубокий сон за очень долгое время — но перед этим я успела услышать, как то, что стучало, царапнуло по стеклу.