Оно поднялось выше горизонта

Когда я думаю о лете, мне прежде всего вспоминается удушающая августовская жара за городом, где жили моя тётя и бабушка. Мы с двоюродным братом проводили у них каникулы. Это был утопающий в зелени пригород на холме у моря, окружённый лесом и парой соседних домов. Мы могли гулять где хотим и делать с другими ребятами что вздумается, лишь бы не забредали в лес. Мы пользовались этой свободой как только могли, пока не приходилось возвращаться в город, в его смог и бурю красок и звуков. Эта часть побережья всегда славилась переменчивой погодой, поэтому иногда нам приходилось развлекаться дома настольными играми и картами. В гостиной у бабушки стоял один из тех старых телевизоров с антенной, и она смотрела по нему сериалы. А мы растягивались перед ней на ковре с книжками, фломастерами, карточными домиками и рисунками.

Это были мои любимые дни: на фоне гудит телевизор, передо мной книжки, рядом брат что-то пишет, а бабушка мирно сидит с кроссвордом на коленях, поглядывая то на свой сериал, то на нас.

Ездить туда стало труднее, когда моя семья переехала. Вдруг оказалось, что мы не можем бывать там каждое лето: брат был занят, тётя тоже, а бабушке пришлось перебраться поближе к городу, потому что ей нужно было, чтобы до врачей было рукой подать. Свободного времени не хватало, а на то, чтобы выбраться за город, сил почти не оставалось.

Но то, что случилось последним летом перед нашим переездом, останется со мной навсегда. Нам с братом тогда было по одиннадцать лет, и оба мы были довольно послушными детьми. Хотя, кажется, он в то время больше любил быть сам по себе, а я была невыносимо гиперактивной. Я говорила слишком громко, всюду скакала, на ушах стояла, и подозреваю, что мой энтузиазм чаще казался назойливостью, чем радостью. Теперь я понимаю, что выносить меня, наверное, было непросто, особенно такому замкнутому человеку, как он.

Неудивительно, что мы постоянно цапались. Не помню, чтобы ссоры когда-нибудь заходили далеко, но после них у меня всегда было паршивое настроение, а брат, хлопнув дверью, уходил наверх, в тётину комнату, чтобы побыть одному. В один из таких дней, вместо того чтобы дуться дома под бдительным бабушкиным присмотром, я решила пойти прогуляться и остыть.

Минут через десять ко мне присоединился Лоскут, и я решила, что мы пройдёмся по пляжу. Лоскут был одной из собак нашего посёлка. Мы жили далеко от города, вокруг был лес, и гиены с лисами, ворующие еду и разоряющие мусорные баки, были настоящей проблемой. Жители посёлка решили её тем, что взяли к себе бездомных собак. Я знала Лоскута целую вечность, кормила его, играла с ним, он был самым крупным из трёх наших псов. Он часто нёс караул перед нашим домом и свирепо облаивал и чужаков, и незваных гостей из леса.

Он был большой, светло-песочного окраса, вечно немного облезлый. Он трусил рядом со мной, пока я брела к морю по старой тропинке через примятый кустарник и спускалась по стёртым каменным ступенькам. День был довольно приятный, но пляж пустовал. Присмотревшись, я поняла почему. Несмотря на хорошую погоду, вдалеке виднелись тёмные грозовые тучи, и волны из невысоких холмиков превращались в долины и горы, а вода покрывалась белой дикой пеной.

И всё же когти океана ещё не дотянулись до берега, и когда Лоскут радостно рванул за палкой, разбрасывая повсюду песок, я побежала следом. Мы немного поиграли в «апорт», побегали, он лаял, пока я окунала пальцы ног в ледяную воду. Потом я пошла к каменистой части пляжа, где мы с друзьями искали ракушки в мелких лужицах. Меня слегка разозлило, что Лоскут не идёт за мной. Я звала его, махала рукой, показывала на камни. Я знала, что он любит там играть, плескаться и ловить крабов, но он не сдвинулся с места.

Кажется, я раздражённо фыркнула и сказала что-то вроде «Ну почему?!», «Давай, Лоскут!», «Ко мне, мальчик, иди сюда», а он в ответ плюхнулся на песок и повернул морду к горизонту. Я посмотрела туда же и увидела, что гроза куда, куда ближе, чем была. Сколько прошло времени? Сколько мы пробыли на пляже? Я и в лучшие времена плохо следила за временем, а когда отвлекалась, оно всегда от меня ускользало, как вода сквозь сложенные лодочкой пальцы. Лоскут снова смотрел на меня, будто говоря, что пора идти, а я сердито уставилась на него, просто из духа противоречия.

— Ладно, пошли тогда.

Он пошёл за мной к лестнице. Мы были на середине подъёма, когда ветер вдруг начал рвать во все стороны, обдав меня солёными брызгами, и я обернулась ещё раз посмотреть на океан. Сначала я не совсем поняла, на что смотрю.

Казалось, море разрослось и поглотило небо или к берегу шла какая-то гигантская волна, такая огромная, что я не видела её края, как высоко ни задирала голову. Водяная стена колыхалась и вытягивалась, а ветер всё усиливался. Лоскут лаял на меня с верхней ступеньки, а я цеплялась за перила, чтобы устоять под резкими порывами ветра. Я не могла отвести глаз. В груди, прямо на грудине, будто вздулся пузырь: дышать было трудно, и в то же время лёгкие наполнялись таким количеством воздуха, что, казалось, грудь вот-вот лопнет. Я ни о чём не могла думать, в голове было совершенно пусто, пока глаза пытались передать мозгу то, что происходило, но в этом не было никакого смысла.

С тех пор я много раз возвращалась мыслями к тому мгновению, пытаясь понять, что происходило и на что я вообще смотрела, но в голове у меня было совершенно пусто, я ни о чём не думала. Честно говоря, никакого сильного ужаса в этом воспоминании нет, несмотря на то что сцена была совершенно непостижимой. Помню, что испытывала благоговение, будто душа отделилась от тела и я видела издалека, какая я крошечная по сравнению с этой невозможной массой воды. Она продолжала меняться и выворачиваться в странные формы, и вода у берега плескалась вперёд, как через край ведра.

Я тупо смотрела, разинув рот, как оно начало расширяться. Я не понимала, как такое возможно: казалось, оно пытается не просто закрыть небо, а сожрать его. Я запрокинула голову и посмотрела вверх, но не видела ничего, кроме воды, сквозь которую пробивалась пара лучей света. Океан колыхался, корчился, растягивался и пытался чем-то стать. Долгое время у меня не было слов, чтобы описать то, что я видела в тот день, и даже теперь ближе всего к тем формам, что показал мне океан, окаменевшие коралловые рифы.

Это было так завораживающе и так близко: стоило только подойти к берегу, и я смогла бы рассмотреть получше, понять, что же именно я вижу. Я шагнула вперёд и почувствовала острую, кусачую боль в икре. Это меня укусил Лоскут. Я вскрикнула от боли, и наваждение кончилось. Раздался чудовищный звук, будто разом разбилась тысяча окон или рядом со мной ударила молния, я обернулась, и всё исчезло. Небо вернулось на место, океан бушевал сердитыми волнами, и гроза наконец пришла. Пока я там стояла, прилив поднялся так высоко, что волны уже дёргали меня за шлёпанцы. Я снова вскрикнула, когда Лоскут отпустил мою ногу и стал тянуть меня за сарафан. Волны добрались до ног, и, пока я пыталась вскарабкаться по ступенькам, сила прилива застала меня врасплох. Я почувствовала, как шлёпанцы соскользнули, но мне было всё равно. Я бежала вверх по тропинке, колючки впивались в ступни, потом я бежала по мощёной дороге, потом по траве, где споткнулась и вымазала свой жёлтый порванный сарафан в липкой, похожей на смолу грязи. Хлынул свирепый дождь, будто небо разверзлось, но я снова не остановилась.

Мне чудилось, что я чувствую на коже капли дождя, и каждая превращается в маленькую коралловую веточку и пытается схватить меня, утащить в грязные мутные лужи. Кажется, я никогда в жизни не бегала так быстро, как тогда. Обратная дорога шла в гору, полчаса пешком, а я пробежала её без остановки. Добежав, я стала колотить в дверь, и мне открыла бабушка. Я была в ужасном состоянии: плакала, кричала, бессвязно говорила о том, что съело небо. Видимо, на шум сбежались все, кто был в доме, и вскоре рядом оказались тётя и брат. Они завели меня внутрь, усадили у камина и укутали в одеяло, и это всё, что я помню. Больше я ничего не помню до тех пор, пока через неделю за мной не приехали родители.

По словам тёти, я просидела у камина почти два дня, прежде чем меня удалось заставить сказать хоть слово или что-нибудь съесть. Брат говорит, что я всё-таки заговорила, но только один раз и только с ним. Будто бы я сказала ему самым тихим шёпотом, какой только можно представить: «Оно хотело небо». Он спросил, что я имею в виду, но я не ответила. Бабушка о том, что случилось, почти не говорит, но я помню, что вскоре после этого она научила меня разводить огонь. Ещё она была единственной, кто мог уговорить меня искупаться.

Теперь мне в таких вещах помощь не нужна, но я не люблю бывать у моря и всей душой ненавижу бассейны. Ничего подобного со мной с тех пор не случалось, но стоит мне слишком долго смотреть на гладь озера или океана, как мне кажется, что я вижу, как у поверхности что-то колышется, будто водоросли, колышется и танцует под неведомый ритм, зовя меня вниз, вниз, к своему тёмному бесконечному горизонту.