Внимание: в тексте есть самоубийство, домашнее насилие и наркотики.
Я вырос в маленьком городке. Из тех мест, где, даже если не знаешь всех по именам, в лицо узнаёшь каждого. Сколько бы ты там ни прожил, городок, казалось, не рос и не уменьшался, разве что изредка. Старики потихоньку умирали, а молодёжь рождалась в семьях, которые жили там поколениями. Поэтому, даже если я и не знал всех по именам, фамилии почти всегда что-то значили. Если вы из маленького городка, то понимаете, как важно быть каким-нибудь Прескоттом, или Хендерсоном, или Уильямсом, а то и Кули. Ни одна из этих фамилий не была моей, но в школе ты всегда знал, чей папа владеет автосалоном, а чья мама держит кафе. Впрочем, не все новости о семьях были такими почётными. В каждом городке были и свои Хьюзы, Лонги, Киппсы и Харрисы. Пьяницы и наркоманы, семьи, которые всем задолжали, те, про кого в городе шутили, что они такие нищие, что им даже на приличную фамилию не хватило.
В таких местах важнее всего была негласная иерархия. Прескотта не могли увидеть за болтовнёй с кем-то из Киппсов, а Хендерсоны не могли пригласить Лонга на свою вечеринку. Вслух этих правил никто не произносил, но даже мой тринадцатилетний мозг их понимал благодаря тому, что часто повторял дядя: «Рыбак рыбака видит издалека». Острее всего я ощутил их в десять, когда меня перестал растить дядя, преуспевающий образованный человек и любимый учитель почти всего города, и стал растить отец, которого город до сих пор называл известным наркоманом и никчёмным бездельником. По крови я принадлежал одной стороне, по воспитанию другой, и обе держались от меня на расстоянии.
В маленьком городке людям между праздниками часто нечем заняться, и, пока мы ждали, когда наступит пора встречи выпускников и осенних ярмарок, главным видом спорта, который занимал всех, были сплетни. Сплетни тешили самолюбие и позволяли чувствовать себя значительнее, чем ты есть. Годы спустя, когда я уехал, я обнаружил, что большие шишки моего родного городка были бы никем в каком-нибудь Хьюстоне, Буффало, Санта-Монике и так далее. Я почти уверился, что эти люди и сами это понимали, но жаждали той власти и того контроля, которые давала им эта среда. Маленькие городки позволяли людям чувствовать себя большими. Маленькие городки давали людям ту власть, которой им хотелось. Через искусство сплетни они учились управлять тем, что о ком говорят. Учились уводить разговор от собственных бед и раздувать простые, горькие события из чужой жизни. Если каждый маленький городок — это стая, то мой был стаей стервятников.
Когда мы заехали на парковку, я увидел, что бассейн огорожен лентой. У входа стояла патрульная машина офицера Мендеса, и сам он разговаривал с шерифом Моррисоном.
— Доброе утро, Хэнк. Я рада, что ты смог прийти сегодня на урок. Как вы все держитесь? Как папа, в порядке? — Миссис Траут закинула удочку в надежде на что-нибудь сочное. Вонь от неё, как от застоявшегося кофе, была противной, но вопрос был хуже. С тем же успехом она могла спросить, не сорвался ли мой отец снова. Я возненавидел её за то, что она напомнила мне вопрос, который я и сам часто себе задавал.
— Мой дядя покончил с собой в семидесяти метрах отсюда. Я со своего места вижу бассейн. А у вас как дела? — Я надеялся её заткнуть, но она не унималась.
— Он был хорошим человеком, твой дядя. Мы с Тайлером, знаешь ли, встречались в старших классах.
Об этом не знал даже всеведущий Господь, творец всего сущего.
— Не сомневаюсь. — Я закатил глаза, повесил рюкзак на спинку стула и уронил голову на парту.
— Хэнк? — Эта старая карга улыбалась, глядя, как мне паршиво.
— Да, мэм? — Я поднял голову и откинул волосы с глаз.
— Твоя флешка с проектом по летнему чтению. Я так и не получила её вчера. — Она протянула руку и ждала. Ещё даже не прозвенел звонок, а она уже выбивала из меня реакцию. Я понимал, что рано или поздно придётся расплачиваться, так что почему бы не сейчас.
— У меня её нет. — Я подпёр подбородок рукой.
— Ты забыл её дома? — Она подняла бровь над оправой очков.
— Нет, мэм. — Я смотрел на неё не мигая.
— Ну, сынок. И где же она?
Она скрестила руки на обвисшей толстой груди.
— Где тень преклоняет голову, чтобы уснуть? — спросил я. Этой загадке Тайлер научил меня, когда мне было девять. Он обожал проверять, как я думаю, и я перенял у него привычку отвечать на вопрос загадкой.
— Хэнк, мне некогда этим заниматься. Флешка у тебя или нет? — Она потрясла раскрытой ладонью, ожидая получить то, что, как я знал, было ничем. В класс подтягивались одноклассники, и их тянуло к напряжению между мной и миссис Траут, как зевак к аварии.
— Спорим, он и не делал! — взвизгнула Дженни. — Папа говорит, что вся ваша семья только и умеет, что...
Я встал и ударил ладонями по парте.
— Что, Дженни?
Её большие оленьи глаза заблестели, мягкие губы задрожали. Дженни была стервой, но я был влюблён в неё с первого дня второго класса. Её мама владела местной пекарней.
— Ничего... Мне жаль твоего дядю. Мои родные собираются собрать корзинку для твоей семьи и для миссис Сары.
Ну надо же, за смерть дяди мне полагаются чёрствые сконы и слишком кислый датский пирожок.
— Как это заботливо с твоей стороны, Дженни! — Миссис Траут даже всплеснула руками.
С задней парты засмеялся Дастин, его острое лицо перекосило от веселья.
— Ничего себе, у него дядя покончил с собой, а ты его ещё будешь мучить чёрствыми сконами и кислыми пирожками?
Будь у меня чуть больше времени, я бы, наверное, над этим посмеялся.
— Дастин! — Миссис Траут поджала губы.
— Я просто говорю, вряд ли кто-то захочет есть это дер... — Его перебил звонок.
— Итак, класс! — начала миссис Траут, не дав Дастину договорить ругательство. — Спасибо всем, что выполнили проекты по летнему чтению. Нам осталось выслушать сегодня последнее выступление, а потом мы разберём программу на этот семестр. Хэнк, выходи.
Она знала, что проекта у меня нет, но хотела унизить меня ещё сильнее.
— Нет. Я уже сказал, что у меня его нет.
Обычно я держал язык за зубами, но в тот день мне было плевать, кому я грублю.
— Ты выполнил задание, Хэнк?
Весь класс уставился на меня. Я мог признать поражение или пойти ва-банк.
— А вы зубы чистили, миссис Траут? Когда вы говорите, мне всё время чем-то воняет, и я никак не пойму, откуда это.
Класс покатился со смеху, а она побагровела.
— В коридор, живо! — рявкнула она.
Я встал, схватил рюкзак и пошёл к двери. Дженни смотрела на меня с ужасом. Дастин ухмыльнулся и показал мне большой палец.
Миссис Траут вышла следом и прикрыла за собой дверь. Бравада увяла, и полились слёзы. Я смотрел на неё сквозь мутную пелену.
— Хэнк, ты не можешь так себя вести у меня на уроке. Я просто не стану этого терпеть.
Я смотрел на неё и не видел выражения её лица. Слёзы застилали глаза.
— Мне больно, миссис Траут. Прошёл всего день, а я по нему скучаю. Я просто хочу, чтобы он вернулся.
То, что она сделала дальше, удивило нас обоих. Она меня обняла.
— Мне жаль, что его больше нет, Хэнк. Правда жаль. Если тебе нужно посидеть здесь и прийти в себя, это ничего. Я понимаю, ты, наверное, не доделал проект, но, если хочешь, принеси мне файлы до пятницы, и я не вижу ничего плохого в том, чтобы поставить тебе честную оценку. Снимать баллы не буду. Хорошо?
Я кивнул.
— Вот и хорошо. Теперь посиди сколько нужно. Я знаю, вы с ним были близки. Если офицер Мендес спросит (хотя вряд ли), просто скажи, что тебе нужно было побыть одному и я тебе разрешила. Мы на твоей стороне, Хэнк.
— Спасибо. — И я говорил это искренне.
Дверь за ней щёлкнула, и класс стих до бормотания, а потом и вовсе умолк, будто кто-то повернул ручку громкости.
В коридоре было тихо. Я слышал, как включается и выключается компрессор питьевого фонтанчика, как медленно тикают часы над витриной с кубками, и где-то вдалеке шаги, которые всё никак не приближались. Офицер Мендес, сказал я себе. В воздухе висел тонкий сладковатый химический запах, и я не сразу понял, что это: хлорка. Бассейн был в семидесяти метрах, за двумя парами дверей, но этот запах я узнал бы где угодно. Так пахли руки Тайлера.
У меня была своя колкость для каждого взрослого в этом здании. Для коридора у меня не нашлось ни одной.
Я сполз по шкафчикам и сел на холодную плитку, положил рюкзак на колени и опустил на него голову. Над головой гудела и запиналась люминесцентная лампа, бросая на пол быстрые тени. Я смотрел, как свет то появляется, то исчезает, слишком уставший, чтобы отвести взгляд. Веки опускались, будто я брёл по желе, и каждое моргание длилось чуть дольше предыдущего. Мигание участилось. Темнота задерживалась всё дольше. По краям зрения тени подползали внутрь, терпеливые, как прибывающая вода, пока не поглотили всё, кроме тонкой дрожащей щёлочки света.
Сердце заколотилось, кожу закололо. Где-то в конце коридора открылась дверь. Я распахнул глаза, и вокруг была чернота. Не сумерки, не тень: чернота. В окнах, где только что был плоский серый утренний свет, не было ничего: ни парковки, ни неба, ни бассейна, будто внешний мир выдернули из розетки. Окошко в двери класса тоже было тёмным.
Не мог же я проспать так долго, подумал я. Если бы проспал, меня кто-нибудь разбудил бы. Хоть кто-нибудь.
Я закрыл глаза, а когда открыл, серый дневной свет вернулся, обыкновенный и скучный, и над головой подёргивалась одинокая лампа, как издыхающее насекомое. Где-то позади меня закрылась дверь. Не хлопнула. Её прикрыли осторожно, как прикрывают дверь в комнату спящего ребёнка.
Часы тикали, и каждая секунда была медленнее предыдущей. Я не закрывал глаз. Не помню, чтобы я моргал. Но свет снова ускользнул от меня.
На этот раз я был не один.
Я не мог пошевелиться. Не мог моргнуть. На краю зрения, там, где шкафчики сходились с полом, стоял человек. Он был слишком высоким, голова гнулась под потолочными плитками, а темнота стекала с его плеч лентами, которые тянулись ко мне, ощупывая воздух, как щупальца. Меня затрясло. Я хотел закричать, но мог только дрожать. Я почувствовал его раньше, чем понял: ненависть, холодная ненависть. Ярость давно выгорела. Это было терпеливое чувство. Оно ждало очень долго и никуда не спешило. Он смотрел на меня, как на вещь, которую только что купил и которой не терпится воспользоваться.
Свет вернулся. Коридор был пуст. Я был один, хватал ртом воздух и всё ещё не мог пошевелиться.
Я моргнул, и...
Он склонился надо мной. Его лицо затерялось под толщей времени, и там, где должно было быть лицо, была только улыбка, широкая, влажная и целиком сотканная из пустоты. Голова медленно наклонилась набок. Он ничего не говорил. Ему и не нужно было. Когда он шевельнулся, звуки исказились: не исчезли, а будто ушли под воду.
А потом я услышал Тайлера. Он кричал, и сквозь крик, как второй голос, вился смех. Голос был Тайлера, но смех никогда ему не принадлежал.
Где тень преклоняет голову, чтобы уснуть? Я так и не разгадал загадку Тайлера. Теперь я знал ответ: нигде и везде одновременно. Человек наклонился ниже.
Я заставил себя закричать, и...
Исчез.
Крик вырвался из меня на секунду позже, рваный и хриплый, будто дожидался своей очереди. Дверь класса распахнулась. На пороге стояла миссис Траут с расширенными глазами, а за ней весь класс вытягивал шеи над партами. Звуки хлынули обратно в коридор: скрежет стульев, чей-то нервный смешок, мир, который делал вид, что никогда и не останавливался.
— Хэнк! Ты в порядке?
Я разрыдался и замотал головой.
— Нет. Нет, я не в порядке. Я никогда не буду в порядке.
Прямо у меня за ухом голос без языка проговорил сквозь зубы: Это всё из-за тебя. Никто больше даже головы не повернул.
— Я хочу домой, пожалуйста. М-можно я п-позвоню п-папе? — Я начинал говорить, как Грег.
— Конечно. Я предупрежу учебную часть, что ты идёшь.
Где-то на другом конце города мой отец работал сверхурочно, над чем я утром насмехался. Сейчас я собирался его оттуда сдёрнуть, и мне было всё равно.
Я пошёл по коридору. Мне не хотелось идти мимо окна, но я прошёл. В семидесяти метрах от меня за жёлтой лентой стоял бассейн, и все его окна были тёмными.
— Зачем ты это сделал, Тайлер? — спросил я в пустоту.
Никто не ответил. Но где-то позади меня что-то мягко и сухо застрекотало и заворковало.
Как вам история?