Последнее обновление: моя дочь пропадала девять дней. Всё кончено

Простите, если мой прошлый пост вышел немного зловещим, но я вернулась: жива и (не) здорова. Счастливого конца не будет, но сейчас я пишу, просто чтобы как-то справиться.

Может, у меня на плече сидит бес, который следит, чтобы я всегда доживала до новых страданий, а может, мне просто не везёт. Так или иначе, я вернулась. На этот раз всё действительно кончено. После того как я это напишу, сказать будет больше нечего.

Теперь я верю. Я увидела, что в этом мире есть больше, чем нам позволяют знать. Там есть что-то ещё.

И оно нас ненавидит.

Старый дом оказался ещё хуже, чем я его помнила. Он и раньше был в неважном состоянии, а теперь, когда город махнул на него рукой, ничто не мешало природе неумолимо забирать его обратно.

И всё же он стоял во всю высоту своих трёх этажей, обесчещенная башня на квадратном фундаменте. Слева от фасада поднималась башенка с конической крышей, которая была даже выше основного здания.

Кирпичи сидели вкривь, весь дом просел и грозил рухнуть, похоронив под собой любого непрошеного гостя. Бесчисленные лозы, красные и умирающие зелёные, без устали трудились над его падением, как черви, обгладывающие труп.

А может, на самом деле они его держали: разросшиеся корни захватили разваливающийся рукотворный скелет и укрепили его вечной силой природы. Этот симбиоз вырастил из дома древний дуб, которому нет дела до хода вечности.

А может, я слегка сошла с ума, и это был всего лишь цветочный горшок за миллион долларов.

Признаюсь, мне стало неожиданно спокойнее, когда я взяла с пассажирского сиденья пистолет покойного мужа и сунула его за пояс. (Не надо мне выговаривать, что я не взяла кобуру или что там полагается. Я продала всё, что связано с оружием, кроме того, что лежало у него в сейфе. Продать его пистолеты у меня рука не поднялась, но пользоваться ими я не собиралась.)

Я вышла из машины и подошла к главным воротам. Ограда была старинная, кованая, когда-то красивая, в подлинном викторианском стиле. Теперь это был ржавый хлам. Несколько секций повалилось, так что от защиты, которую когда-то давала ограда, ничего не осталось.

Джейк говорил, что калитка капризная, но она даже не была заперта на щеколду. Во всяком случае, когда я пришла.

Она отъехала с долгим пронзительным скрипом, царапая прутьями траву, которая пробивалась сквозь потрескавшуюся плитку дорожки к главному входу.

Солнце ещё стояло высоко, но тень от башни отнимала у меня его свет. Я поднялась на крыльцо, осторожно обойдя прогнившую ступеньку, которую кто-то продавил. Дыра была такой старой, что в ней уже проросла зелень.

Я потянулась к ручке, но, почти уверена, дверь со скрипом открылась прежде, чем я её коснулась.

Сколько бы я к этому ни готовилась, затхлый запах гниющего дерева, усиленный бесконечной осенней моросью, меня всё-таки пробрал: когда я толкнула дверь дальше, я так и представила себе, как пыль кружится в воздухе спорами плесени, готовыми вторгнуться мне в горло и лёгкие. Пусть забирают.

Сам дом был как капсула времени. Деревянный пол и зелёные обои, даже потёртые, казались почти уютными. Я стояла в прихожей: сразу слева и в конце коридора арки вели вглубь дома. Был ещё вариант подняться по старой лестнице, на вид довольно крепкой, но наверх я пошла бы только в крайнем случае.

Я позвала дочь.

Моё буйное воображение превратило многочисленные стоны дома в знак. Я пошла налево, доверившись чутью.

— Пожалуйста, если ты здесь, — взмолилась я, — просто скажи, что не так, и мы вместе всё исправим.

Ответом мне был только очередной стон.

Я глубоко вдохнула.

— Я тебе верю, слышишь? — крикнула я. — Верю, что ты не та девочка, которую я родила. Но это неважно. Правда неважно.

Ничего.

Я пошла дальше и заблудилась в бесконечном лабиринте гнили и разрухи. Ничего необычного или страшного в этом месте, если честно, не было. Просто старый заброшенный дом, каких в наших краях тысячи и тысячи. Этот был просто больше остальных.

Но эту здравую мысль поглотил ужас, когда я свернула за угол и оказалась лицом к лицу со страхом.

Распахнутая дверь приглашала меня во тьму такую густую, что она не поддавалась никаким попыткам окружающих окон её рассеять.

Подвал.

Ну конечно.

Я подошла к проёму и уставилась вниз по лестнице, в непроглядную черноту.

Я вытащила телефон из кармана и, прежде чем включить фонарик и окончательно решиться, заговорила в последний раз:

— Ты же сказала, что здесь твоя мать? Я с ней разберусь.

Этот ответ уж точно был не выдумкой: дом содрогнулся от оглушительного грохота. Из темноты вырвались густые клубы пыли, а грохот раскатился в воздухе.

Я включила свет и спустилась в подвал.

И снова для такого рода дома в этой комнате не было ничего необычного: большое каменное помещение, от стены до стены заставленное полками, стеллажами и прочими хранилищами разной степени разрухи.

Но мой взгляд притянул упавший шкаф, разбитый вдребезги о каменный пол. Там, где он стоял, обнаружились две вещи: шкаф был прикреплён к незаметному раздвижному механизму, и он скрывал проём в каменной стене.

В стене и правда была полая арка, ведущая в земляной туннель. Кто-то пробил каменную стену, чтобы прокопать за ней ход.

Тот, кто устроил это «улучшение», ещё и вырезал по краям проёма символы. Я уже говорила, что я не Ван Хельсинг, но фэнтези я начиталась достаточно, чтобы уверенно опознать в них «руны» или что-то вроде того.

Утешительная сторона того, что терять тебе уже нечего: даже самая очевидная ловушка тебя не остановит. Между ящеричьим мозгом и сознанием больше нет ощутимой связи. А может, просто твоя душа больше не связана ни с тем, ни с другим.

Потому что моя душа доведёт дело до конца. Несмотря ни на что.

Я перешагнула через обломки мебели и вошла в туннель. Я удивилась, заметив, насколько лучше там пахло. Запах смерти и гнили остался позади, и теперь меня окутал куда более приятный аромат. Пахло как в лесу после дождя: грязью, жирной землёй и чуть-чуть цветами.

Чем глубже я спускалась под землю по уходящему вниз туннелю, тем сильнее становился запах. Через равные промежутки фонарик выхватывал новые руны, вырезанные на камнях, которые лежали на полу или были вмурованы в стены среди бесконечных корней, державших этот проход.

Только я начала привыкать к туннелю, как стены разбежались от моего света, и меня захлестнул аромат свежих цветов.

Я посветила вокруг и увидела вырытую в земле переднюю. Она была вовсе не огромной, но достаточно большой, чтобы я задумалась, сколько сил ушло на то, чтобы её выкопать.

Если не считать очередной цепочки рун, никаких следов человеческих рук здесь не было.

Единственной заметной деталью был большой круг из грибов посередине.

Я посветила в круг, но луч утонул в земле. Внутри круга почва была гораздо темнее и казалась каким-то образом пропитанной водой. Из этого крошечного болотца в комнату тянулись вверх корни, будто дерево, которому они принадлежали, росло прямо под ним.

Сначала я их не заметила, но из середины круга, из корней и грязи, торчали два белых шара. Я подошла к кругу, ровно настолько, чтобы встать у самого края.

Я ещё раз позвала дочь по имени.

Шары исчезли.

Я медленно занесла ногу над кругом.

Как только она пересекла черту, толстые корни ожили и обвились вокруг моей лодыжки.

Ничем не сдерживаемая сила природы утянула меня в землю.

Я задержала дыхание и зажмурилась, но меня так и не засыпало. Вместо этого в веки вдруг ударил резкий свет, и я почувствовала, как желудок давит на лёгкие. Что-то держало меня вниз головой. Я чувствовала его мёртвую хватку на лодыжке.

Я открыла глаза. Высоко надо мной сиял дневной свет, но я всё ещё видела круг из грибов, растущий прямо за пределами освещённого пятна.

Что важнее, в тени скрывался силуэт, похожий на тот, к которому я уже привыкла: два светящихся шара смотрели на меня из существа, сотканного из чистой тьмы.

Но это была не моя дочь.

Оно не сжималось в комок, пристыженное и безнадёжное. Оно стояло гордо и прямо. И было очень высоким.

Ростом оно было, пожалуй, около двух с половиной метров, и это не считая рогов: два огромных переплетения отростков росли у него изо лба и добавляли ещё метр с лишним. Эти отростки напоминали оленьи рога, только были куда сложнее, как наросты дерева, которому позволили бесконечно разрастаться на самом себе.

По очертаниям тени я различила ещё длинные когти на свободной руке и две круглые ноги, которые доходили до земли, так и не переходя в ступни.

Я завела руку за спину и нащупала пояс, но пистолета там не было.

Разочарованная, я прижала подбородок к груди и пригляделась к руке, которая меня держала. На свету её белая, как мел, кожа блестела. Кисть и та часть предплечья, которую я видела, были почти человеческими.

Но кончики пальцев выдавали, что это не так. Вместо ногтей из руки росли толстые веточки.

Да и всё предплечье было в дырах, и из них, как из ветки, торчали прутики.

Оно стояло и смотрело, как я извиваюсь, надеясь вырваться.

— Ты, мать твою, кто такой? — наконец рявкнула я, когда моя беспомощность окончательно стала очевидной.

Мне ответил голос. Но не голос существа. Казалось, отвечает сам грот, и его голос, призрачное эхо, отражался отовсюду:

«Смертные спокон веков
Нарекали тех, кого я берегу:
Бесы, феи, друзья лесов.
Но пока ты держишься за дар,
Что небо тебе дало,
Лишь „король“ из твоих слов
Не прозвучит мне зло.

Учёные звали бы меня Обероном, человек.
Им бы только щеголять умом весь век».

— Я просила поговорить с её матерью! — огрызнулась я.

Вибрация отозвалась:

«Насмешила, право слово.
Эпитафия твоя почти готова.
Говорить ты будешь лишь со мной:
Я — клюв её, её язык живой».

— Ладно! — заорала я. — Верни мне дочь!

Пещера задрожала, песнь зазвучала громче:

«Ни к чему твоя отвага:
Дочь спасать — пустая сага.
Зеваки всё сказали, как есть.
Хватит пятиться назад,
Правду надобно принять и снесть:
Она была — пустой наряд».

— Я не о первой, которую ты забрал, — попыталась объяснить я. — Ты знаешь, о какой доче…

Едва первый слог сорвался с моих губ, хватка на ноге исчезла, и гравитация наконец получила меня обратно. Мне хватило ума подложить руки под голову, прежде чем я врезалась в землю. Земля была мягкой и сырой, но я всё равно потянула шею, когда тело перекатилось через голову.

Земля подо мной затряслась, и мир прогремел:

«Терпенье моё тает:
Ты не мать моей стае!
Свинья, свой навоз нарёкшая розой!
Разве сама не ответила б грозно?»

По передней пронёсся бездонный, холодный, как смерть, ветер. Когда он прошёл, голос снова стал успокаивающим:

«Прощу твою природу, что меры не знает.
Но третьего раза не бывает».

— Простите, — процедила я сквозь зубы, держась за шею. — Но, пожалуйста, зачем вы забрали девочку, которую я вырастила? Что вам от неё нужно?

Оно ответило:

«Уговор был таков:
Заплати она, что должна,
С тобой осталась бы она.
Моё слово крепче оков».

— Какая цена? — спросила я, поднимаясь на ноги. — Я заплачу. Я отдам что угодно, чтобы её вернуть.

В круг опустилось массивное бревно: существо шагнуло на свет, и его загадочное зло вдруг обернулось ослепительной красотой.

Оберон был изваян из мрамора, вершина мастерства какого-то забытого греческого скульптора. Каждая мышца его тела была безупречно очерчена: бицепсы поднимались выпуклыми холмами, округлые плечи плавно перетекали в грудные мышцы, пресс был тщательно вылеплен восемью отдельными кубиками, и ни один пупок не нарушал их симметрию, а между мощными бёдрами висел щедро сложенный орган.

Но вся эта сила казалась лёгкой и естественной, будто мышцы были просто природной формой его тела.

То же невозможное совершенство было и в линии челюсти: такой острой, что резала бы алмазы, но смягчённой едва уловимой округлостью, намекающей на кроткую душу.

Человеческие черты были насмешкой над самими собой. Они были безупречны от природы, будто всё, чего способно достичь наше тело, ничто по сравнению с ними. Эту истину только подчёркивали нечеловеческие черты, прорывавшиеся из его кожи.

Рога его были двумя огромными, переплетёнными пучками тёмных ветвей, растущих из головы, а отростки поменьше складывались в острую корону вокруг черепа. С головы свисали редкие пряди длинных рыжих, оранжевых и зелёных волос, повторяя цвет немногих листьев, ещё державшихся на его многочисленных древесных отростках.

Мощные человеческие ноги заканчивались чуть ниже колен, и оттуда росли толстые, похожие на поленья наросты, смутно напоминавшие копыта.

Даже сквозь сияние кожи и в свете солнца его глаза горели, как две карликовые звезды.

Голос пропел:

«Её цена — одна душа, не боле.
Но ты мне не родня,
И одинока ты до боли;
Возьму и шкуру я твою, любя.

Каждый год — по душе в уплату,
Пока не кончится вздох.
Не дуйся, не кляни утрату:
Это подарок, а не подвох».

— То есть по одной жизни в год, пока я не умру? — возмутилась я. — Я не смогу! Просто заберите меня и отпустите её!

Его опаловые губы разомкнулись, обнажив два ряда ровных зубов. Но их природу выдавал тёмно-коричневый цвет, такой же, как у его рогов.

«Твоя душа уже моя:
Ты отдала её, моля.
Чтобы счёт сравнять,
Больше надо дать».

— Я не могу, ясно?! — закричала я. — Вы же должны понимать, что я не смогу это заплатить! Пожалуйста, поймите…

Оно шагнуло вперёд и ударило меня ладонью в лицо, откинув мне голову назад, отчего шея снова взорвалась болью.

Отголоски снова загремели:

«Хватит лаять зря.
Болтать здесь буду я.

Дай мне сердце, что бьётся по тебе:
Предательство — лучшая приправа в котле.
Лишь тогда мы сойдёмся в цене,
И мучений не будет тебе.

Но помни одно:
Пренебречь мной не дано.

Многие мой договор пытались обойти.
Мой меч ждал их всех в конце пути.

Я знаю, как ударить больней:
Сперва я приду за ней,
И сны твои станут адом,
Где она молит: „Мама, будь рядом!“
Так будет каждую ночь, пока спишь.
Не испытывай меня — пожалеешь лишь.

Вздумаешь себя пронзить,
Чтобы долг не уплатить, —
Ты узнаешь до конца,
Что я в силах сотворить».

Оно отпустило мою челюсть и медленно отвело руку, так что когти во всю длину проехались по моим щекам. Потом опустилось на одно колено, и наши лица оказались почти вровень.

Его пылающие глаза заглянули в самую мою суть, и оно протянуло мне ладонь той самой руки, которой только что меня ударило.

Пещера прозвенела в последний раз, и голос затих, пока его последние слова долетали до моих ушей:

«Дай руки мне, коль мы друзья:
Без этого свободы ей нельзя».

Я отказалась.

Свет погас, вместе с ним исчез Оберон, и я осталась одна в темноте.

Когда глаза снова привыкли, я заметила свет поскромнее: свет моего телефона, лежавшего на полу. Я схватила его и пошла домой, будто ничего и не случилось.

Знаю, развязка вышла так себе, но вы должны понять: я не могла играть в его игру.

Это моё последнее обновление, в этом можно не сомневаться. О девочке, которую я вырастила, сказать больше нечего. Мне остаётся только надеяться, что она жива там, по ту сторону. Эта мысль и держит меня на плаву. Может, там не так уж плохо. По крайней мере, пахло там приятно.

В общем, вы меня извините: у меня жаркое свидание с моим другом-полицейским, тем самым, который её допрашивал. Видно, пора жить дальше, может, снова найти любовь, ну, вы понимаете.

Итак, всем вам доброй ночи.