Какой самый яркий сон вам когда-либо снился?
Помните, каково было в этом сне? Как вы ни на секунду не усомнились в реальности, которая перед вами разворачивалась. Фаза быстрого сна, которая забросила вас в новую жизнь.
А помните, как вы проснулись? Тот миг, когда явь столкнулась с ложными воспоминаниями, и на мгновение вы не могли понять, какие подробности настоящие, а какие сфабрикованы.
Если вдуматься, всё это так странно. Наш мозг сотворяет целые миры. Ситуации, которые иначе были бы невозможны. Друзья и родные переиначиваются в новые роли. Места, где мы бывали, становятся смутными декорациями. И всё это время мы уверены, что перед нами реальность. Во сне мы почти никогда не сомневаемся в своём положении.
Мы всё видим и всё чувствуем. Время течёт не так, как положено. Пространство искривляется. Эмоции бушуют, и сознание их не сдерживает. Сны могут вдохновлять и пугать. Это моментальные снимки тысячи разных жизней, прожитых, пока наша голова лежит на подушке. Это просто невероятно.
А теперь
из этого сделают оружие.
В 2003 году я сел в тюрьму. Я только окончил колледж и праздновал это с друзьями. Уходить из бара, перебрав, всегда плохая идея, а я перебрал куда сильнее, чем просто «немного».
Удивительно, как быстро отрезвляет авария. Саму дорогу я почти не помню, но помню, как смотрел на свои трясущиеся руки над рулём.
На пальцах лежали мелкие осколки стекла и отражали мигающие огни. Какой же я идиот.
Погибла маленькая девочка.
Из-за меня.
Я понимаю, что вы сейчас, должно быть, чувствуете. Но я хотел сказать всё прямо и честно, чтобы вы почувствовали вес того, что я сейчас расскажу.
Я нажрался.
Я сел за руль.
И эти решения оборвали жизнь ребёнка.
Я перед вами как на ладони. Поэтому, когда я говорю, что прямо сейчас правительство испытывает такие ужасы, что вы и не поверите, умоляю, поверьте мне.
Примерно два года назад ко мне впервые обратились насчёт проекта «Трумэн». Несколько типов в костюмах усадили меня в комнате и сказали, что, если я соглашусь стать подопытным, мне здорово скостят срок. Конечно, я согласился. Поверьте, я знаю, что заслуживаю сидеть в тюрьме, но выйти мне всё равно хотелось.
Через несколько дней и дюжину подписанных документов я встретился с «Трумэном» лицом к лицу. Выглядело так, будто меня собираются казнить. Не помню, чего я ожидал, но при всей официальности происходящего комната была довольно невзрачной.
Посреди почти пустой комнаты стояло одно кресло. Похожее на те, что бывают во врачебных кабинетах, с толстым листом пластика сверху. Во всём этом было что-то жуткое: помню, как у меня волосы встали дыбом, несмотря на тяжёлую духоту. Свет был приглушён, разговаривали мало.
С одной стороны комнаты было окно. Я их не видел, но чувствовал, что они наблюдают за мной из-за стекла. Наверное, все строчили какие-то заметки, пока меня подключали к их машине. Всё было так по-больничному. Мне поставили капельницу в запястье и прилепили датчики к разным местам на теле.
Всё это время человек, которого я могу считать только врачом, объяснял мне, чего ожидать от испытания. Казалось, он нервничал сильнее меня. Может, он всем этим руководил, и от успеха испытания для него многое зависело.
«Управление сновидениями», — так он это назвал. Возможность задать сон кодом, который затем передаётся электрическими импульсами через миллионы крошечных игл, закреплённых в шлеме, который надевают мне на голову. «Как человеческая катушка Теслы», — объяснил он, пытаясь растолковать всё на понятном мне уровне.
Он сказал, что капельница будет питать мой организм, а кресло будет стимулировать движения, чтобы мышцы не атрофировались. Когда я спросил, сколько меня собираются держать в отключке, он пожал плечами и объяснил, что всё зависит от хода испытания. Что об этом наверняка говорилось в бумагах, которые я, разумеется, прочитал.
— Да и неважно, сколько ты проспишь… — говорил он, в последний раз поправляя у меня на голове шлем.
Мне был виден монитор на столе рядом с нами: показания запрыгали, когда устройство начало улавливать активность моего мозга. Я видел, как на графике растёт мой стресс.
— Время в привычном тебе смысле скоро потеряет всякое значение, — закончил он.
Это засело у меня в голове и сидит до сих пор. Я отдавал в чужие руки не только контроль над телом, но и само восприятие реальности.
Мне сказали, что это ради исправления.
Мне продали идею, будто они хотят, чтобы заключённые отбывали срок во сне и при этом могли приносить пользу обществу. Благодаря тому, что во сне восприятие времени ни к чему не привязано, они могли сделать так, чтобы пятьдесят лет срока отбывались всего за несколько месяцев.
Но им нужны были подопытные, чтобы проверить пределы системы. Убедиться, что мозг и тело сохранят здоровье в течение всего процесса. Поэтому меня собирались провести через череду снов, а не через один длинный. Легко, правда? Поспать несколько дней, проснуться и выйти на свободу.
Но если бы всё было так просто, вы бы этого не читали.
Капельница впрыснула успокоительное, и сознание начало угасать. Я смотрел, как врач повернулся к монитору проверить показания. Перед глазами всё поплыло, конечности налились тяжестью. И вес собственного тела утянул меня в ад.
Расставить то, что происходило, пока я спал, в каком-то осмысленном порядке почти невозможно. Не было ни первого, ни последнего, теперь это для меня просто воспоминания. Некоторые из них были… приятными. Опять же, я не знаю, как всё это на самом деле устроено. Но если гадать, то при том, что они там со мной творили, им приходилось подкидывать и хорошие сны, чтобы мой мозг не отключился от стресса.
Что-то вроде пытки водой для подсознания. Там были цветочные поля, я до сих пор помню их запах. Было первое свидание: напротив меня за столиком улыбалась хорошенькая девушка, которую, готов поклясться, я знал всю жизнь. А теперь, наяву, она мне совсем чужая. Вино было таким сладким, а музыка мягкой и живой.
В каждом сне были все ощущения, какие бывают наяву. Всё казалось таким настоящим, и я полностью в нём присутствовал. Я был там, я чувствовал лепестки цветов под пальцами. Эти сны, сладкие, никогда не длились долго. Это были лишь короткие передышки перед тем, как меня окунали с головой.
Иногда добрые сны оплывали в безумие. Был там один аквапарк: я стоял на вершине большой водяной горки. Длинная тёмная спиральная труба вела вниз, в огромный бассейн с прозрачной голубой водой. Я видел и слышал, как внизу резвятся люди. В щёки бил прохладный от воды воздух, а скучающий служитель сообщил, что горка свободна. Моя очередь.
В груди нарастал азарт. Я сел, почувствовал спиной бегущую воду и уверенно оттолкнулся в трубу. Меня быстро накрыла темнота: солнечный свет за спиной исчез, как только я прошёл первый поворот. Прохладная вода несла меня вниз, тело швыряло из стороны в сторону на каждом изгибе. Пятки то и дело шлёпали по тёмному пластику.
Мои восторженные крики гулко отдавались в трубе, пока не стало казаться, что мне кричит в ответ другой я. А потом на сердце легла тревога. Каждый изгиб и поворот должен был приближать меня к концу горки, вот только мне казалось, что я не продвигаюсь вперёд.
Стало казаться, что прошли минуты, но за каждым поворотом по-прежнему не было и намёка на выход. Я перестал кричать, и слышал только плеск воды да изредка глухой стук, когда тело ударялось о пластик. Я знал, что двигаюсь: если легонько коснуться кончиками пальцев стенок, чувствовалось, как прохладная поверхность несётся мимо. Но я никуда не ехал.
Накатила паника, дыхание стало тяжёлым. Каждый раз, когда тело задевало горку, это было жестоким напоминанием. Я давно должен был вылететь из горки: снаружи у неё было всего несколько поворотов, а я прошёл десятки. Если не сотни. Время подсчитать было невозможно, расстояние тоже. Иногда я набирал скорость, иногда лениво плыл по течению. Ощущений хватало, чтобы оставаться в моменте, но воли меня лишили: меня несло в темноте.
Узнать, сколько я там проторчал, невозможно. В «Трумэне» начала и концы рассыпаются. Сейчас, оглядываясь назад, кажется, что всё случилось в одно мгновение, но я чувствую правду: помню, как сны растягивали минуты в часы, будто ириску. Помню жизни, которые меня заставляли прожить.
В колледже я особо не задумывался о детях, а в тюрьме думать об этом и вовсе было незачем. Но я знаю, каково это было во снах. Воспоминания о моих детях остаются со мной. Они создавали во снах снимки целой жизни, создавали персонажа, которым я был.
Однажды утром я проснулся оттого, что дочка прыгает рядом и пытается меня разбудить: она слишком радовалась поездке в парк развлечений, чтобы спать. Мы с женой и ребёнком сидели за столом и завтракали вместе. В этом сне я помнил жизнь, которая никогда не была моей. Помнил, как моя малышка сделала первые шаги. Помнил, как стоял у алтаря за мгновения до того, как официально стать мужем. Столько воспоминаний, и ни одно не моё.
Дочка как можно быстрее умяла яичницу, и мы отправились в путь. Дорога заняла около двух часов. Этого хватило, чтобы, к моему огорчению, дважды прокрутить в машине любимый диск дочки. В парке было весело, жарко, конечно, но очереди были короткие, а аттракционы классные. Это был по-настоящему хороший день.
Потом пора было ехать домой. А значит, ещё два раза тот же самый диск. Солнце начинало клониться к закату, а диск во второй раз дошёл примерно до середины. И как только хор голосов запел о том, как весело бывает убирать в своей комнате, нашу машину выбросило с дороги.
После удара я вцепился в руль так, что побелели костяшки, пытаясь как можно сильнее погасить вращение, но как только мы врезались в отбойник, колёса оторвались от земли, и мы перевернулись. Какой-то пьяный ублюдок на пикапе заснул за рулём и пролетел перекрёсток.
Сознание то уплывало, то возвращалось, я изо всех сил старался не отключиться. Костяшки, которые сжимали руль, теперь скребли по крыше перевёрнутой машины. Тело было избито, но сильной боли я не чувствовал. Больно было только поворачивать шею. То, что я увидел, когда наконец сумел повернуть голову, намертво впечаталось мне в память.
Жена висела на пассажирском сиденье, обмякшая и изувеченная: на неё пришёлся основной удар. От женщины, с которой, как я помнил, я прожил жизнь, осталось одно месиво. Но была и бездна ещё глубже. Та, о которой я не мог даже подумать. Интересно, правда ли это был мой выбор, не смотреть на заднее сиденье? Или так было прописано в сценарии? Было ли хоть что-то из того, что я делал в навязанных мне снах, моей свободной волей?
Только теперь я способен понять, что они сделали. Как они заставили меня прожить жизнь того, кто пострадал от того самого преступления, которое совершил я. Представьте себе: убийцу заставляют видеть сон, где его убивают точно так же. Снова, и снова, и снова, и каждый раз так же свежо и жутко, как в прошлый.
Они могут сами решать, сколько ты помнишь от одного сна до другого. Они даже могут решать, понимаешь ли ты, что спишь. Был сон, где я барахтался в море, а надвигался шторм. Я знал, что сплю, я полностью понимал, что моё тело в относительной безопасности, пристёгнуто к креслу и под наблюдением. Это знание ничуть не унимало ужаса.
То, что я знал, что сплю, не мешало мне чувствовать, как вода заполняет лёгкие. Не мешало носу гореть, пока я отчаянно хватал ртом воздух. Не замедляло сердцебиения, когда меня захлёстывали бьющиеся волны. Тучи всё так же темнели в небе, а ноги всё так же уставали молотить воду. Неотвратимое ощущение смерти всё так же сжимало сердце, когда течение стало слишком сильным, чтобы с ним бороться.
Тело ушло под воду. Я всегда боялся утонуть. Интересно, не узнали ли они об этом как-то. Знать чьи-то самые глубокие страхи и уметь использовать их как оружие. Лёгкие заныли, не в силах сделать ещё один вдох. Тело камнем опускалось всё глубже. Несколько отчаянных взмахов руками и ногами ничего не дали, и море меня поглотило. Пережить смерть…
А иногда ты понятия не имеешь, что спишь. И, как в обычном сне, мозг полностью убеждён, что всё происходящее совершенно нормально. Помните то первое свидание, о котором я говорил? Я помню, что во сне мне не казалось, будто что-то не так. Жестокость этого сна доходит до меня только теперь.
Напротив меня за столиком, тыкая вилкой в какое-то комковатое месиво из мяса, сидела та же женщина, с которой я попал в аварию в другом сне. Будто её просто использовали повторно, как готовую модельку. Она сидела и улыбалась как ни в чём не бывало, хотя правую сторону её головы оттягивал большой искорёженный обломок металла.
Она не обращала внимания на то, как из её многочисленных порезов капает красное, пачкая белую блузку, усыпанную битым стеклом, которое искрилось, как пайетки. Мы разговаривали и смеялись за ужином. Голос у неё был гортанным, изо рта иногда стекали пенистые красные пузыри слюны. Тогда ничто из этого не казалось странным.
— Ты убийца, — сказала она так, будто это была наша общая шутка. Шутка, от которой мы оба от души рассмеялись.
Мы смеялись, пока у меня не начало жечь в груди, а она с каждым поворотом головы вгоняла металл всё глубже, будто билась о невидимую стену.
Учтите, я был всего лишь подопытным. Они перескакивали с одного сна на другой, будто щёлкали каналами в поисках передачи по вкусу. Они проверяли, в каких рамках могут работать. И опять же, мне остаётся только гадать. Но догадки у меня всё-таки есть.
Думаю, чем проще сон, тем дольше его можно растянуть. Мне говорили, что сны программируются, так что, может, есть предел тому, сколько информации может вместить сон.
При этом они могут сделать так, чтобы сон казался дольше, вживив воспоминания о прошедшем до него времени. За пять дней в том кресле я пережил так много. Теперь у меня в голове столько всего, что временами я забываю, что было на самом деле. Со мной случилось столько ужасного, и всё кажется таким настоящим.
Когда я ложусь спать, сердце до сих пор сжимается от страха, потому что я помню, как ко мне в дом вломились. Двое в чёрных масках выбили дверь спальни и бросились на меня, прежде чем я успел встать с кровати. Они били меня, пока я не перестал сопротивляться, и я смотрел, как они обшаривают комнату и выносят всё, что у меня было.
Уже собираясь уходить, один из них обернулся и выхватил с бедра пистолет. Пуля ударила меня в лоб, и я лежал, истекая кровью, пока не стал слышать только сверчков за окном.
Мне кажется, что это правда случилось со мной, я не могу от этого избавиться. Ни от одного из них. Они звучат скорее как воспоминания. Их так много. И это ещё самое безобидное. А есть ещё всё то, что они могут делать во снах вопреки законам, которые действуют в мире наяву.
Я бывал один в лесу, где меня выслеживали существа, которые обычно встречаются только в мифах и легендах. Огромные, громоздкие твари, которым нужно лишь одно: разорвать меня на куски. Я смотрел с колотящимся сердцем, как далёкий огонёк в небе становится всё больше и больше, пока не поглощает саму землю, на которой я стою, испепеляя всё.
Были сны, где я просто куда-то шёл и чувствовал, что что-то не так. То и дело я замечал вдали что-то. Что-то, чего, я знал, там быть не должно, и в груди всё сжималось, пока оно приближалось. Я видел, как сам истерически кричу на какую-то силу, которая держится сразу за краем зрения. Что-то настолько жуткое и чуждое, что никакой человеческий разум не смог бы такого вообразить. Чистое безумие.
В «Трумэне» возможно всё. Об одном из последних снов меня предупредили заранее и сказали, что это и есть главная цель проекта «Трумэн». Отбывание срока. Этот сон было просто создать и легко понять. Просто комната. Стены, пол и потолок одного и того же бетонно-серого цвета.
Воздух чуть холоднее, чем хотелось бы. Ни кровати, ни раковины, ни унитаза. Мне не дали ничего. Я всё время был уставшим, но не мог уснуть. Всё время был голоден, но еды мне не давали. Это был сон, так что естественные потребности, в сущности, были не нужны, и мне оставалось только стоять или лежать.
Я никак не могу назвать, сколько времени провёл в той комнате. Казалось, целую вечность. Разум начал так цепенеть, что я перестал чувствовать себя человеком. Просто какое-то странное подобие жизни, плавающее по пустой комнате. Без понятия, когда это кончится, и постепенно начиная верить, что не кончится никогда. Я знал, что сплю, но то, что я не знал, когда сон кончится, держало меня в постоянной хватке страха.
Когда я вспоминаю этот сон, тело цепенеет, и на мгновение меня накрывает усталость целой жизни. В конце концов я снова проснулся в больничном кресле: врач снимал с меня датчики. Я чувствовал, как измождено моё тело. Меня кормили и не давали телу гнить, но всё равно оно затекло от того, что несколько дней пролежало в одном положении.
Потом врач задал мне несколько вопросов, и я, запинаясь, ответил как мог. Мозг всё ещё разбирался, что было реальностью, а что сфабриковано, и не успел я толком прийти в себя, как мне сказали, что пора уходить. Вошёл охранник, помог мне встать с кресла и повёл к двери.
Мы вместе вышли за дверь, и у меня оборвалось сердце. Оглядевшись, я понял, что вошёл в ту самую серую комнату, из которой, как я думал, проснулся. Обернувшись, я снова оказался один. Дверь, через которую я прошёл, и охранник исчезли. Снова остался только я.
Секунды превращались в минуты, минуты перетекали в часы, и мой второй срок в серой комнате становился всё длиннее и длиннее. Всякое чувство собственного «я» растаяло. Только тело, и ничего человеческого в нём.
Когда я проснулся во второй раз, доверия к реальности у меня не осталось. Запинаясь, я ответил на тот же вопрос, что врач задавал мне во сне. Ни на миг я не переставал ждать, что вот-вот всё рухнет. Открывая каждую дверь, моргая, я ждал, что комната вернётся. Я не доверял ощущению койки в своей камере, словам адвокатов и охранников. Я стал пустой оболочкой.
Даже когда меня наконец выпустили из тюрьмы досрочно, я не могу избавиться от чувства, что всё ещё сплю. Но в этом ведь и смысл, правда? Потому что дело не в исправлении, а в контроле. В том, чтобы дать мне понять: в любой момент меня могут снова швырнуть в то кресло.
Если вам кажется, что всё это слишком похоже на фантастику или что никто никогда не создаст такое садистское устройство, я спрошу: вы правда в это верите? За наше сравнительно недолгое время на Земле мы создали атомные бомбы, сталкивали атомы и вышли за пределы атмосферы. Технологии развиваются стремительно, и это только то, что известно публике.
Вы правда верите, что правительство не знает о технологиях, рядом с которыми всё, что продаётся в магазинах, выглядит детской забавой, и не работает с ними? Когда проект «Трумэн» запустят, остановить его будет уже поздно. Иногда угроза наказания действует не хуже самого наказания.
Многие ли из вас решатся выступить против своего правительства, когда над вами висит угроза, что ваши сны превратят в оружие? Даже если вас продержат всего день, рискнёте ли вы провести годы взаперти в собственной голове? Взаперти в той серой комнате. Мне нечем гордиться, но я знаю, что не рискнул бы.
Не могу объяснить, каково это. Эта ноша на плечах. Да, я вышел из тюрьмы, но я никогда ещё не был настолько несвободен. Кажется, что в любой момент всё это у меня отнимут или что я снова проснусь в том кресле. Это ад.
Каждый раз, когда что-то кажется чуть-чуть не на своём месте. Каждый раз, когда я забываю, куда что-то положил. Каждое слово, которое застревает в горле, я воспринимаю как знак, что всё ещё сплю.
А это был всего лишь «Трумэн» на этапе испытаний. Пределы раздвинут, прорывы совершат. Может настать день, когда тюремная система будет прогонять пожизненный срок за неделю реального времени. Если угроза будет такой, люди сразу встанут в строй. Может, когда-нибудь и шлем не понадобится. Может, это доставят прямо к вам. Кто знает.
Если вы читаете или слушаете это и думаете, что я несу чушь, ничего страшного, это не так уж важно, потому что оно всё равно наступит. Знание о нём вас не спасёт. Меня тоже не спасёт.
Есть один мысленный эксперимент, который мне раньше очень нравился. Идея о том, что в любой момент Вселенная могла быть создана пять минут назад. Что Вселенную просто создали вместе со свидетельствами того, что она существовала и раньше, будто загрузили файл сохранения. И теперь я всё время думаю: а не сон ли это?
Я всё ещё сплю? Это мои воспоминания?
А были ли они когда-нибудь моими?
Говорят, мы принимаем реальность мира, который нам показывают.
Не знаю, что буду делать дальше. Я колебался, писать ли это, потому что боялся нарушить какие-нибудь условия контракта, который я не прочитал. Но вы ведь мне всё равно не поверите. Я и сам вдоволь посмеялся над сторонниками теорий заговора. Но если бы я хотя бы не попытался рассказать об этом миру, после того, что я сделал, у меня не осталось бы человечности, о которой стоило бы беспокоиться.
Так что вот и всё. Предупреждение о том, что нас ждёт.
А на случай, если мы больше не увидимся…
Добрый день…
Добрый вечер…
И доброй ночи.
Как вам история?