Со мной в Озарке случилось что-то необъяснимое, и с тех пор мне не по себе. Продолжение

Начало истории: «Со мной в Озарке случилось что-то необъяснимое, и с тех пор мне не по себе».

У меня было немного времени, чтобы переварить поездку, но любой вывод, который я пытаюсь сделать, рассыпается почти сразу, стоит попробовать ответить на самый первый вопрос. Зачем? Зачем, чёрт возьми, дед прислал мне эти указания? И почему я по ним поехал?

Сразу после смерти бабушки власти штата недолго пытались разыскать деда, но ничего не нашли и рассказали нам что-то о том, как часто старики сами уезжают из города, когда умирает супруг. К тому же бабушка с дедом всегда любили походы и хотя бы раз в год ездили на неделю в какой-нибудь национальный парк. Властям это только подлило масла в огонь, и они с радостью за это ухватились. Родные взялись за дело сами и какое-то время мотались по округе, листали телефонные справочники, искали его имя в интернете, но так и не нашли ни следа. Дошло до того, что его годами никто не видел и ничего о нём не слышал, и мы всё бросили и стали жить дальше. Он всё равно никогда не разговаривал о семье и мало ею интересовался, и как ни горько это говорить, его редкое молчаливое присутствие на рождественской вечеринке или за ужином в День благодарения ни на ком особо не отпечаталось.

Но однажды, в самый обычный спокойный день, у меня в почтовом ящике появилась та стопка бумаг без всяких пометок. Я стараюсь не думать о том, как жутко и необъяснимо было доставлено это письмо, но в глубине души знаю, что ошибки не было. Письмо предназначалось мне, внуку, который едва помнил, как дед выглядит, не говоря уже о какой-то настоящей привязанности к нему, и оно привело меня прямиком в разбитую, полуразвалившуюся, негостеприимную хижину, полную вещей, похожих на его. Оглядываясь на последние двадцать лет, я тем яснее вижу, как не похоже на деда было бы вдруг выйти на связь, да ещё со мной одним.

Я всё смотрю на то письмо и, пожалуй, больше всего не понимаю вот чего: почему я с такой готовностью послушался бессвязных каракулей, которые называю указаниями? Вспоминая, я даже не могу сказать, как расшифровал этот список и сложил его воедино. Я раз за разом прикладывал оригинал к своей расшифровке, но сколько ни смотрю, не могу снова вытащить из этой мешанины те слова, что вытащил тогда. Сравнение двух листков только делает дедов ещё неразборчивее.

Если это ещё не очевидно: с тех пор как я вернулся домой, я только и думаю, что о поездке в Озарк. Мозг нарезает круги по извилистым, повторяющимся дорогам того недопосёлка, спрятанного в холмах. Я пробыл там от силы час, но по первому желанию могу в точности представить каждую улицу со всеми её странностями. Кажется даже, что стоит закрыть глаза перед сном, как меня отправляет обратно, и я бегу по кругу, а прямо за спиной, в считаных сантиметрах, по асфальту гулко бьют незнакомые тяжёлые копыта. Я всегда пытаюсь оглянуться и понять, что это, но тут-то и просыпаюсь в поту и полубреду, и это жуткое рычание будто выжжено у меня на внутренней стороне барабанных перепонок. Ещё у меня болит горло, так что говорить громче хриплого шёпота больно.

Возвращаться к озеру я не пробовал, но что-то меня гложет, подбивает вернуться, и дело не только в паре тысяч долларов снаряжения, которое я потерял в том подвале. Там осталось ещё кое-что. Не могу точно описать это чувство. Будто вместе с рюкзаком от меня отбили целый кусок, и без этого куска я не могу как следует собраться с мыслями. Наверное, я боюсь, что то, с чем я там столкнулся, и то, что мне снится в кошмарах, доберётся до этого куска раньше, чем я сумею его вернуть.

Я перепробовал всё, чтобы забыть ту ночь или хотя бы убедить себя, что это был испуганный зверь, защищавший своё логово. Взялся за медитацию, точнее, попытался, но не могу отделаться от вкрадчивого шёпота, который пробивается сквозь все попытки достичь внутренней пустоты. Мой психотерапевт дала мне несколько техник заземления от рабочего стресса и тревожности в целом. Рассказать ей правду я не мог, не ожидая, что окажусь в психушке. Иногда техники успокаивают меня настолько, что удаётся уснуть, но не отгоняют назойливых мыслей, которые тянут меня обратно в холмы. Я даже сходил на один сеанс ДПДГ к очень хвалёному специалисту, к которому меня направили, но всё было слишком запутанным и шатким, чтобы толком проработать, по крайней мере за один раз. А когда я увидел счёт, то от ДПДГ быстро отказался.

Я хотел и до сих пор хочу сам прочитать дневник. Это единственное, что я оттуда унёс, но мозг просто не даёт мне открыть его дальше обложки. Я пытался снова и снова, но обложка даже не шелохнётся. Теперь мне страшно даже держать его в руках. Кажется, стоит мне прочитать этот дневник, как я войду в дверь ванной и окажусь в той хижине, лицом к лицу с огромным медведем, львом, оленем или что там пыталось до меня добраться в ту ночь.

Пару дней книга стояла у меня на полке, пока я снова и снова пытался её прочесть, но не мог. Каждый раз, беря её в руки, я не мог стряхнуть страх и тревогу, которые подминали под себя мозг. Когда я видел книгу, я чувствовал на себе чей-то взгляд. Дошло до того, что просто держать её на виду стало невыносимо жутко, так что уже около недели она заперта наверху. Но даже толстые стенки оружейного сейфа её не удерживают. Теперь мне не нужно ничего видеть, чтобы её чувствовать. Эта книга с дурацким золотым тиснением так и засела у меня в голове, чередуясь с тёмными холодными снами о погоне по безлюдным улицам, затерянным среди тысяч холмов вокруг озера.

Выходить на люди после возвращения тоже стало гораздо тяжелее. Я ни на чём не могу сосредоточиться: проклятый дневник и всё более жуткие кошмары лезут в голову и наяву. В прошлый понедельник я попробовал выйти на работу на очистные сооружения, думая, что это поможет вернуться к нормальной жизни, но просто добраться туда и сохранить хоть какое-то самообладание стоило мне титанических усилий, я чуть не расплакался. Когда я наконец добрался, начальник взглянул на меня и отправил домой. Сказал, что выгляжу я как полное дерьмо и что, пока я не схожу «к врачу, к священнику или к кому там», он меня к оборудованию и близко не подпустит. Я стал обузой, и это задело меня всего на минуту, а потом мозг захватила мысль, что внезапно свалившееся свободное время можно потратить на расшифровку дневника.

За то короткое время, что я провёл в тот понедельник в городе, я ловил себя на том, что оглядываюсь через плечо, больше раз, чем мог сосчитать. Казалось, все, мимо кого я проходил на улице или рядом с кем садился в электричке, смотрели на меня, и в глазах у них были тревога и страх. Никто ни разу ничего не сказал, они просто смотрели, будто только и ждали случая на меня напасть. Клянусь, мне даже казалось, что птицы и белки таращатся на меня, пока я, спотыкаясь, плетусь мимо. Побыть одному стало роскошью, которая выпадала всё реже, и я понял, что скоро, может быть, её у меня уже не будет. Ничего из этого не прекратится, пока я не узнаю больше. Мне нужно было поставить точку. Мне нужно было вернуть свой кусок. Мне нужно было узнать, что в этой книге.

Вся моя родня свято верит, что кровь не водица, и то, что сделал дед, они считали отказом от крови целиком, до последней капли. С тех пор как я впервые спросил маму про письмо, она непривычно замкнулась, озлобилась и впала в депрессию. Наши ежедневные созвоны стали реже, и, учитывая, как я в последнее время везде копаю, похоже, я быстро двигаюсь к тому, чтобы окончательно всё испортить. Но если я хотел получить ответы, это напряжение казалось оправданным, даже необходимым.

В погоне за ответами я однажды несколько раз пытался дозвониться до мамы, после того как мы немного поругались из-за моей внезапной поездки в Озарк. Она боялась, что я кончу как её отец, один, без следа. Для неё этот риск не стоил того, тем более ради человека, которому мы с самого начала были безразличны. Но я не так уверен, что он был таким уж чёрствым. Вся эта поездка и разговоры вокруг неё заставили меня усомниться в том, почему дед вёл себя именно так. Честно говоря, мне казалось, что он что-то скрывал от всей семьи. Та развалюха едва держалась на ногах, это был не дом. Было чувство, что мы все не знаем какой-то части его истории, которую он нарочно закопал поглубже.

Каждый раз мамин телефон пару раз гудел, а потом включался механический голос стандартного автоответчика. Она сбрасывала мои звонки. Но в чёрный список меня пока не внесла, и это казалось маленькой победой. После очередной попытки я решил отправить несколько сообщений: снова извинился за то, что поехал один, предложил как-нибудь пообедать и приложил фото дневника, чтобы узнать, не узнает ли она его.

Мама не ответила, по крайней мере в течение следующего дня. Отчёты о прочтении у неё выключены, так что я даже не знал, видела ли она сообщения. Это угнетало, и мне хотелось бы волноваться сильнее, но, честно говоря, я был одержим тем, что может быть в дневнике. Я хотел вернуть себя. Грустно было упереться в стену и остаться ни с чем, но больше давить на маму по телефону я не стал.

Не прошло и часа, как мне позвонили. Не мама, но звонок обещал не меньше. Это было похоже то ли на божественное, то ли на нечистое вмешательство, до сих пор не знаю, на что именно: на другом конце провода была мамина сестра, тётя Ева.

Ева была намного младше мамы и, пока я рос, вечно со мной сидела, поэтому мы были очень близки. Да, ей нужны были деньги, которые платила мама, но нам с Евой было здорово вдвоём осваивать просторы тогда ещё только зарождавшегося интернета. У нас дома стоял один из немногих компьютеров на всю родню, побочный эффект папиной работы фотокорреспондентом. Мы часами искали новые страницы с секретами, которые можно было исследовать. Когда мы ещё искали деда, именно Ева возглавила первые поиски в интернете.

Наш любимый сайт идеально подходил под наши маленькие хулиганские мозги. Это был чёрный экран с картинкой двери посередине, почти всё время беззвучный. Иногда он проигрывал короткий звук, будто кто-то стучит в дверь. Мы открывали сайт, прятали его как можно лучше, и я весь вечер смотрел, как мама с папой ходят туда-сюда к входной двери, едва сдерживая смех. Они думали, что это просто соседские дети звонят в дверь и убегают, и всё это было по-доброму. Но в конце концов к нам приехала полиция принять жалобу, и Ева заставила нас прекратить этот розыгрыш.

Разговор был коротким, мы оба сразу перешли к делу. Ева завтра прилетала в город на рабочую конференцию. Она давно не возвращалась и пробыла бы всего день, так что не хотела шума и никому не говорила о приезде, но, по её словам, была «любопытной и неравнодушной». Ей хотелось поужинать со мной и узнать, как поживали все наши последние пару месяцев. Конечно, я согласился (при условии, что платит она) и, не в силах сдержать волнение, сказал, что нашёл кое-что, возможно принадлежавшее деду, и хочу ей это показать. Мы тут же с готовностью договорились поужинать на следующий день.

После этого звонка меня распирало от волнения. Не помню, чтобы я делал в тот вечер хоть что-нибудь, кроме как смотрел на свои старые настенные часы и вбирал в себя каждую проходящую секунду. Каждый тихий щелчок приближал меня к ответам, к тому, чтобы снова собрать всех вместе. Всю ночь я сидел и смотрел на часы. Смотрел, пока не навалилась усталость, веки не отяжелели и опустевшую голову не заполнила слишком знакомая погоня из кошмаров.

Большая часть следующего дня пролетела быстро. Проснулся я только ближе к середине дня и впервые за долгое время был благодарен выходным будильникам. Когда-то у меня были проблемы с нарколепсией, и без постоянных будильников я не мог обходиться, пока не начал лечиться и не выработал с врачом хорошие привычки. После Озарка все эти привычки полетели к чёрту. Но меня это не особенно волновало: я собирался вернуться в колею сразу после того, как Ева поможет мне разобраться в дневнике. До ужина тишину в гостиной моего маленького дуплекса заполняли несколько любимых серий «Секретных материалов». Я открыл сейф, минуту через силу запихивал дневник в маленький коричневый пакет и вышел из дома.

Мы договорились встретиться в шесть вечера в местной бургерной чуть выше по улице от меня. Я пришёл немного раньше, около без двадцати или без пятнадцати шесть, чтобы подождать Еву снаружи и зайти вместе. Если зайти вместе, мне не пришлось бы неловко мямлить с администратором. Но к четверти седьмого Евы всё ещё не было, а несколько моих звонков и сообщений остались без ответа, так что я собрался с духом и пошёл занять столик, пока маленькую закусочную не набили проголодавшиеся к ужину люди.

Я долго шёл через парковку и коротко кивнул «спасибо» мальчику, который придержал мне дверь. Я проскользнул мимо него и его сияющих гордых родителей и вошёл. У входа толпилась большая компания, дожидаясь стола, за которым поместятся все, и мне пришлось лавировать между ними, чтобы добраться до стойки. Я сделал несколько глубоких вдохов, готовясь изо всех сил говорить погромче сквозь гул болтовни, но меня спасли: едва я дошёл до стойки, как увидел Еву, которая махала мне из-за уже занятого столика. Немного странно, что я не заметил, как она пришла. Ева никогда никуда не приходила заранее, но мы не виделись несколько месяцев, да ещё я пообещал ей что-то показать, так что, может, она сделала исключение.

Мы быстро обнялись и сели за стол. Подошёл официант принять заказ на напитки, и мы сразу заказали и еду. Мы ходим в эту закусочную с детства. Меню нам было не нужно. Ева тут же завелась про рабочие склоки у себя дома. Там вроде как наняли нового операционного директора или кого-то такого, и он вводил кучу дурацких изменений. Честно говоря, её часть разговора я помню плохо. Она немного рассказала о своей жизни техконсультанта в Сиэтле, а я поделился всё теми же новостями про семейные праздники и сборища, которые мы устраиваем с тех пор, как она была маленькой. Кое-какие события всё же были: один двоюродный брат развёлся, двоюродная бабушка умерла во сне, и появилось с десяток новых кузенов, племянников и племянниц, с которыми ей скоро предстоит познакомиться. Она слушала всё это особенно внимательно, широко раскрыв глаза, хотя я не помнил, чтобы её так уж волновала дальняя родня.

Ева даже не сделала паузы, чтобы сменить тему или откусить кусок, а сразу спросила:

— Ну, выкладывай. Что ты нашёл в дневнике этого чокнутого старика?

Я растерянно на неё посмотрел.

— Ого, у вас там в Сиэтле что, рентгеновское зрение изобрели? У меня с собой только бумажный пакет.

Её взгляд на долю секунды скользнул в сторону, пока она придумывала ответ.

— А, я увидела, с чем ты пришёл, и удачно догадалась.

Она смущённо ухмыльнулась. Догадка была странной, но я не стал допытываться. Ева всегда была самой яркой лампочкой в длинной потрёпанной гирлянде нашей семьи.

Я не знал, как бы попроще подступиться к истории, поэтому просто нырнул в неё:

— На днях я получил письмо. Конверт был такой старый, что, казалось, вот-вот истлеет, и, представь себе, без обратного адреса. На нём было только: «Эрику от дедушки». — Я на секунду замолчал, ожидая реакции, но Ева только кивнула, готовая слушать дальше. — Пришлось повозиться, но в конце концов я нашёл лист с кучей каракулей и отправил их маме. Ей всё это было не особо интересно, она вообще здорово злится, что я этим занимаюсь, но она всё-таки прислала мне, ну, образец, что ли, дедова почерка. Каракули были неразборчивыми, но, увидев этот образец, я будто переключил что-то в мозгу и смог сложить пошаговые указания, как добраться до одного места в глубине Озарка.

Она закончила за меня:

— И ты поехал по ним и нашёл дневник.

Я не успел ни подтвердить, ни рассказать подробнее о поездке, как она попросила показать книгу и то, что я прочитал. Я попытался объяснить про свой ступор, но сам не мог его понять. До сих пор не могу. Я подвинул к ней пакет через стол и сказал просто:

— Не знаю. Я не могу его читать.

Ева достала дневник из пакета и несколько раз повертела в руках, не скрывая восхищения.

— В идеальном состоянии.

И вот так запросто открыла ту десятитонную обложку, с которой я всё это время бился, и коротко хохотнула.

— Понятно, почему ты не можешь прочитать. Слова такие кривые и рваные, что я с трудом понимаю, что это вообще по-английски. — Она немного подумала и продолжила: — Могу взять его домой и отнести одному знакомому расшифровщику. Он работает на врачей, так что, уверена, видал и похуже.

Не знаю почему, но я не хотел терять дневник и даже выпускать его из рук больше чем на несколько минут.

— Вообще-то мама хотела, чтобы я отдал дневник ей, она запрёт его вместе с остальными вещами, которые он оставил. Не хочет, чтобы вокруг витали плохие воспоминания. Я сказал, что занесу его после ужина, — соврал я. — Может, хватит фотографий? Хотя бы первых нескольких страниц?

Ева сникла, но спорить не стала. Она угрюмо достала телефон, сфотографировала первые несколько страниц книги и подвинула её обратно ко мне. Закончив, Ева протянула мне несколько двадцаток за ужин и сказала, что ей правда пора в гостиницу отдохнуть перед конференцией. Она даст мне знать, что написано на страницах, когда получит ответ от друга. Не успел я и моргнуть, как она проскочила мимо меня и вышла за дверь, растворившись где-то в толпе людей, ждавших, когда освободится столик.

Оставшись один и изрядно расстроившись, что она не смогла перевести страницы прямо на месте, я молча доел бургер и оставил деньги на столе вместе со счётом. После битком набитой тесной закусочной было приятно выйти на прохладный ночной воздух. Я направился к машине в дальнем конце парковки, вдали от глаз и ушей заведений вокруг закусочной. Обычно мне нравилась эта прогулка, возможность подышать свежим воздухом. Но что-то было не так, я почувствовал это, как только вышел за дверь. Беглый взгляд по сторонам ничего не выявил, и я пошёл дальше. Я уже стоял у дверцы машины, когда фонарь надо мной мигнул, и меня охватила глубокая тревога. У меня было от силы полсекунды, чтобы разглядеть огромный ком плоти, прежде чем он врезался мне в лоб. Я рухнул на холодный асфальт и отключился.

Когда я через какое-то время очнулся, пульсирующая боль в голове сразу напомнила о нападении. Я ощупал голову, крови не было, и полез проверять телефон и ключи. Меня грабили не впервые, но обычно грабитель сначала требует вещи, а уж потом пускает в ход кулаки. Я ощупал левый карман. Телефон был на месте, причём почти целёхонький. Теперь правый. Бумажник на месте. Нога немного онемела от холода, но я почти уверен, что чувствовал, как ключи упираются в бедро, а надо мной по-прежнему нависала тень моего побитого седана. Было похоже на какую-то дикую случайность. Может, в меня врезалась птица или мимо проезжали подростки и швыряли из машины камни. Глупо, но больше мне ничего не приходило в голову. Чувствуя, что мне повезло, я медленно поднялся на ноги и пришёл в себя, но везение улетучилось почти мгновенно, как только я понял, чего не хватает. Дневника в пакете больше не было. Вместо него лежал листок, пропитанный тёмно-красным, во что-то завёрнутый. Фонарь снова загорелся, и, пока я вытаскивал листок из пакета, на мокрой бумаге медленно проступили два небрежных слова.

Стучи дальше.

Я отшатнулся и с отвращением уронил палец обратно в пакет, но успел заметить блеск гравированного кольца на нём. Я знал это кольцо. Ева носила его не снимая с тех пор, как его передала ей наша прабабушка. Это был её палец.

В смятении и панике я огляделся по сторонам, но парковка была пуста, даже на улице перед закусочной не было ни одной машины. И как будто стало темнее. Сколько я пролежал без сознания? Я лихорадочно осматривал парковку и бегал по ней. Искал, сколько мог, пока не почувствовал себя слишком беззащитным. Разбитый и перепуганный, я сел обратно в машину и пролетел несколько кварталов до дома. Схватив пакет, я, спотыкаясь, взбежал к двери гаража, трижды ошибся с кодом, пока не взял себя в руки настолько, чтобы открыть дверь, ворвался внутрь и тут же запер её за собой.

Я звонил Еве снова и снова, но в трубке даже не было гудков, сразу этот всё более гнетущий сигнал автоответчика. Я не знаю, что делать. Ева казалась единственным человеком, с которым я мог обо всём этом поговорить, а я только что засунул её палец в морозилку. То, что забрало мой рассудок, забрало и Еву, и забрало дневник. От меня отбили ещё один кусок.

Я всё ещё стоял, привалившись к двери, отчаянно пытаясь придумать, что можно сделать, когда в кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение с незнакомого номера, четыре фотографии. На двух были страницы дневника, снятые там же, на парковке закусочной, и фоном служило моё бесчувственное тело. А ещё на двух был напечатанный текст. Расшифровки.

Первая, судя по всему, была с внутренней стороны обложки. Привожу её ниже:

Не знаю, что мы там видели и как оно нашло нас дома, но нашло, и я остался один.

Кэрол отчаянно хочет «вернуть меня прежнего», у неё кончаются идеи, и сегодня она подарила мне этот дневник. Сказала, что если я перенесу мысли на бумагу, это поможет ей и всем остальным наконец понять, что со мной творится. Я, конечно, согласился, но пишу не только ради понимания: я даже не знаю, как объяснить то, чего сам не понимаю. Пусть это будет предупреждением.

Держитесь подальше от Озарк-Фоллз.

Господи, как бы я хотел, чтобы это было написано на обороте обложки, или на корешке, или вообще где угодно, где я мог бы это увидеть. Надо было слушать маму, но, кажется, у меня уже нет выбора.

На второй фотографии была расшифровка страницы откуда-то из первой трети дневника. Её тоже привожу:

12 сентября 1986 года

Всю ночь я стоял на линии на фабрике кошачьего наполнителя, в облаке пыли, которая изо всех сил забивала мне ноздри и глаза. Предложение работы казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, и я быстро понял почему, когда услышал про текучку и про то, в каком состоянии уходили люди, которые уволились или которых вынудили уйти до меня. Оказывается, двенадцать часов в день дышать пылью не очень хорошо для продолжительности жизни. Не знаю, кому, чёрт побери, вообще пришло в голову строить фабрику наполнителя под открытым небом. Нам выдали маски и очки, которые якобы уменьшали оседание пыли, но мой тёмно-серый от грязи носовой платок говорил об обратном. Зато платили хорошо, а деньги нам были нужны, чтобы отбиться от банка, который добивался изъятия дома за долги.

В общем, я стоял ночью на линии, и в первый перерыв ко мне подошёл Карл, парень с соседнего упаковочного поста. Нас с Карлом наняли одновременно, мы вместе проходили обучение и иногда болтали о пустяках, но обычно на этом всё и заканчивалось. Нормальный мужик, хоть и с придурью. Я уже мысленно вспоминал вечерние новости, готовясь обсудить жуткую засуху, которая стоит уже несколько недель. Но на этот раз речь шла не о пустяках. С недавних пор Карл остался единственным в семье, кто мог работать, деньги ему были нужны не меньше, чем мне, и он что-то замышлял, я видел это по его широко раскрытым блестящим глазам.

Пока Карл шёл ко мне, он едва держал себя в руках, а как только оказался рядом, из него хлынул целый океан слов. Он был весь взбудоражен и говорил так быстро, что я сбился со счёта, сколько раз пришлось его останавливать и просить говорить помедленнее. В конце концов я из него всё вытянул.

У него был дядя, который работал в стартапе, занимавшемся GPS: анализировал новейшие спутниковые снимки, чтобы находить новые дороги, перекрытия и прочие изменения. Во время плановой съёмки Озарка, проверяя, не размыло ли дороги, его дядя нашёл «что-то крупное». Сам я в тех краях никогда не бывал, но слышал истории о том, как люди едут туда и открывают ловушки для туристов, рассчитанные на богачей, которые постоянно приезжают в тысячи домиков и квартир вокруг озера, так что мне стало интересно.

Карл сказал, что всего в нескольких милях от городка Камдентон есть целая сеть дорог. Земля принадлежала какому-то богатому старику, который умер, не оставив родни, так что всё отошло государству. Прошли уже годы, а фундамент, который заложил старик, так и стоит нетронутым с тех пор, как земля досталась государству.

Дядя дал Карлу пару зернистых снимков, и Карл вытащил их из кармана куртки и показал мне. Даже несмотря на плохое качество, было ясно, что старик пытался построить что-то вроде пригородного посёлка прямо в густом лесу среди каменистых холмов, но, похоже, работы остановились, как только были размечены и заасфальтированы дороги. У Карла было предчувствие, и он проверил в библиотеке старые некрологи. Оказалось, что старик, которому принадлежала земля, какой-то Чарльз, в разгар стройки подхватил пневмонию и однажды ночью отдал концы один у себя дома, оставив свой проект на милость озера.

Карл и его дядя считали, что землю можно урвать за бесценок, как во времена освоения Запада, из-за её давности и государственной программы жилищного строительства, которую субсидировали в надежде заманить в Озарк побольше людей, а с ними и денег. Нам нужно было только самим осмотреть землю и убедиться, что всё совпадает с немного устаревшим спутниковым снимком.

Дядя Карла займётся бумагами, если мы будем его глазами на месте. Цена меня, конечно, настораживала, но всё звучало лучше, чем эта фабрика. Если не считать цены, тогда всё казалось вполне обычным. Старик без родни умер посреди стройки, а государство само никогда особо не рвалось строить в Озарке. Ехать туда было всего несколько часов, так что мы с Карлом запланировали небольшую вылазку на выходной. Он сказал, что возьмёт походное снаряжение и еду на всякий пожарный, если за руль сяду я. Сомневался я совсем недолго, так что уговаривать меня долго не пришлось.

Я не вижу, как всё это связано, и я в отчаянии. Мне страшно. Два слова из той записки всё звучат у меня в голове.

Стучи дальше.

Сейчас, насколько я знаю, Ева может быть в серьёзной опасности, и я приму помощь откуда угодно. Я на пределе. Наверное, я хочу закинуть сеть пошире и поискать в интернете что-нибудь похожее, что подскажет, куда двигаться. А ещё я еду к маме в надежде, что она поможет мне найти Еву и мой дневник.