Почти всю работу мы делали днём, в основном потому, что после заката там становилось темно. На многие километры никакого искусственного света, если не считать наших паршивых лагерных прожекторов на дизельном генераторе, на которые и в лучшие времена нельзя было положиться, а тот скудный естественный свет, что мог бы до нас дойти, вечно душила почти сплошная облачность. Даже при дневном свете снег жутко портил видимость, и один неверный шаг мог потянуть за собой цепочку неверных шагов, после которой ты либо съезжаешь на заднице с отвесного обрыва, либо проваливаешься в какую-нибудь богом забытую ледяную яму и замерзаешь насмерть.
Ну, хоть платили хорошо.
Мы были геодезистами и работали тогда в █████ по корпоративному контракту. Компания, заметьте, была американская, но у неё самой был какой-то контракт с местным правительством на строительство исследовательской станции в горах. Строительные чертежи у нас были, но для чего станция на самом деле, нас не посвящали. Если гадать, то, скорее всего, метеонаблюдения, может, геологические данные. Я и раньше работал на начальных этапах пары похожих объектов, хоть и в менее глухих местах, и делали мы там… в основном то же самое. Нанести площадку на карту, снять отметки высот, оценить общую устойчивость грунта вокруг и отправить данные нашим инженерам. Я мог бы углубиться в подробности: с каким софтом мы работали, как калибровать альтиметр, как правильно пользоваться лазерным дальномером, чтобы определить расстояние между двумя удалёнными точками, но не буду вас этим утомлять. Утомляться подробностями было моей работой.
Обычно мы упрощаем себе многое спутниковыми снимками, но у █████ с национальной безопасностью было строго, а мы формально были иностранцами, так что этот вариант отпадал. Не то чтобы они полностью закрылись от мира и затёрли себя на картах, но… недалеко от того. Даже чтобы попасть сюда без особых ограничений, понадобилась куча допусков. Нескольким ребятам из нашей группы пришлось остаться дома из-за мелких нарушений или каких-то туманных подозрений. Казалось бы, зачем им такая секретность, ведь их границы далеко раздвинулись во все стороны, поглотив бессчётные народы, которые в конце концов слились в одно целое, кто силой, кто от отчаяния, а большая часть этих земель совершенно пуста, если не считать снега и камней.
Ну, мне-то от этого было ни холодно ни жарко. Просто больше приходилось делать вручную.
По большей части, не считая редких сбросов снабжения, мы были предоставлены сами себе. Дорог не было, даже будущую станцию собирались обслуживать в основном через вертолётную площадку, а до ближайшего города было километров полтораста голой тундры. Кроме нашей группы мы сталкивались только с местными ████, коренным народом, который вёл в основном традиционный, оторванный от мира образ жизни, прямо охраняемый государством. Про себя я считал это странным: исторически это государство уж точно не заботилось о культурах тех, кто когда-то жил сам по себе в местах, которые потом перестали существовать, растворились, были ассимилированы и встроены в его огромную экономическую машину. Может, их уклад берегли из культурной гордости, а может, это было покаяние за какую-то великую трагедию, невыразимое зло, причинённое им давным-давно и с тех пор забытое и ставшее нормой под ходом времени.
Как бы то ни было, ████ были странным народом. Кожа и волосы бледные, как луна, а глаза не пялились, но задерживались на том, на что смотрели, чуть дольше, чем надо. С любопытством и голодом. Общались мы с ними нечасто, но их деревни были разбросаны по предгорьям и плато, так что время от времени пересекаться было неизбежно. Они не охраняли свою территорию и не проявляли агрессии, заметьте, в основном просто наблюдали. Особенно интересовались нашим странным оборудованием и дутыми синтетическими куртками дети: они в благоговении смотрели на нас из-под толстой ниспадающей ткани, в которую их кутали, будто становились свидетелями какой-то великой тайны.
Среди нас в лагере был проводник. Он был из их племени, но ещё в юности ушёл, чтобы жить среди сверкающих башен далёких городов. Теперь он был уже средних лет, но по-прежнему знал горы как свои пять пальцев, и те же странные глаза отлично помогали ему различать, под каким из одинаковых снежных участков твёрдая опора, а под каким смертельный обрыв. Без него мы бы не обошлись, а в тех немногих случаях, когда нам всё же приходилось общаться с местными, он налаживал контакт и переводил, ведь большинство из них английского не знали. Он был молчалив, хотя и не нелюдим, и часто ел и выпивал с нами после долгого дня, проведённого в снегах.
Иногда, если погода неожиданно портилась, когда мы были далеко от лагеря, он договаривался с местными, чтобы нас пустили переночевать в одной из их деревень. Они и сами часто кочевали от деревни к деревне, останавливаясь передохнуть на пути через пустоши, так что в каждой деревне был небольшой дом для заплутавших путников. Дома эти хорошо утепляли мехами, а деревянные стены были покрыты странной красивой резьбой. Всё так же молча нам давали еду и питьё. В основном вяленое мясо и незнакомую, но приятную сладкую настойку. Каждое утро наш проводник снова говорил с ними на их языке, и каждое утро мы уходили без всяких проблем.
Как раз в одну из таких ночей мне пришло в голову расспросить его о культуре этого странного горного племени, которое уже несколько месяцев молча за нами наблюдало. Обычно он не любил говорить о таких вещах, а я не любил спрашивать, но в ту ночь настойка, похоже, развязала языки нам обоим. Он рассказал мне две вещи. Во-первых, объяснил, что они верят в своего рода магию. Не ту, о которой читаешь в фэнтези, и не ту, которую подросток пытается вызвать у себя дома, бормоча всякую чушь перед зеркалом, а в древнюю магию, злую, которая течёт через всё, что есть плоть, лист и камень, и может пробудиться в любой момент. Я спросил, что это значит на деле, и он ответил, что именно поэтому они так молча наблюдают. Они считали, что особенно подвержены её влиянию, и всегда были настороже, высматривая то, что не укладывается в смысл, ведь это признак той ужасной силы.
А потом, как ни парадоксально, он сказал то, что как раз в смысл, по крайней мере для меня, никак не укладывалось. Он сказал, что для них время не имеет значения и что их история, их предания постоянно перекраиваются и меняются под влиянием того, что происходит в настоящем. Я ответил, что так делают почти все, потому что так культура и работает.
Он покачал головой. Дело было не только в этом. Он привёл пример с одним из наших коллег, специалистом по технике безопасности Джеймсом, который тогда ещё оставался в базовом лагере. Сказал, что если Джеймс придёт в деревню и начнёт общаться с местными, то всё будет так, будто Джеймс был там всегда. У него появится придуманная история, он деятельно вплетётся в их рассказы, в их детство, может, и в их древнее прошлое. Каждый член племени гладко впишет это в собственную историю: коллективное переписывание, при котором знание о том, что есть сейчас, дополняет прошлое. И точно так же, если одну из их деревень уничтожит большая лавина, они, может быть, перепишут историю так, будто её вообще никогда не было. Вычеркнут из летописи вместе с жителями. Или сочинят сказание о том, как деревню уничтожил посланник «злой магии», безымянная фигура, которую потом свяжут с первым же чужаком, что придёт в деревню, и встретят его страхом и насилием. По его словам, так они обманывали магию, которой время тоже безразлично. Ложные истории сбивают её с толку и не дают ей вмешиваться в их жизнь.
Вопросов у меня от этого стало только больше. Я спросил, верит ли он сам до сих пор во всё это, а он рассмеялся и сказал: «Стрела времени летит странным путём». Честно говоря, понимать я стал, кажется, ещё меньше, потому что не знал, что это значит. Так или иначе, я задал ещё один вопрос. Раз уж он говорил с соплеменниками, спросил я, какую роль они отвели нам в своей истории? Он сказал, что мне придётся спросить их самому, потому что они не говорили, кроме того, что, судя по всему, ролью врага нас не наделили. Мы вышли из хижины, и он начертил на снегу несколько маленьких символов. По его словам, они означали что-то вроде «Кто говорит на внешнем языке?», и так я, возможно, найду кого-нибудь, кто говорит по-английски и сможет мне ответить.
Я был ещё изрядно пьян, так что, может, просто осмелел, но любопытство разобрало меня настолько, что я должен был узнать. Было темно, темно до удушья, но деревню освещало пламя большого костра в центре, у которого ещё стояли несколько этих странных людей, пили и смотрели, как дети бегают по кругу. Я подошёл к ним, и они остановились. Теперь все их глаза с любопытством разглядывали меня тем же диковинным взглядом. Я присел на корточки и как смог вывел на снегу те же символы, и тогда они переглянулись и тихо заговорили на странном языке, который я раньше слышал только издалека. Женщина, стоявшая ближе всех, показала на хижину на краю деревни: в окнах мерцал огонь, ещё горевший внутри. Я сообразил, что не знаю, как сказать «спасибо», и понадеялся, что хватит короткого кивка.
Я отодвинул шкуры, завешивавшие вход, и увидел внутри старика, который сидел на корточках у очага, закутанный в ткань, расписанную ещё более странными письменами. Состарили ли его стихии или просто годы, но выглядел он невероятно древним. Морщины изрезали его лицо, как волны и впадины великого океана, а обрамляла его борода, белая, как снег снаружи. Он повернулся ко мне, медленно и с большим трудом поворачивая голову. К моему удивлению, старик тепло улыбнулся, это был первый проблеск чувств, который я увидел у этих людей, и почти безупречно по-английски пригласил меня сесть. Я сел на шкуру, расстеленную по другую сторону очага. Я сказал, что он очень хорошо говорит по-английски, и спросил, где он его выучил.
При этих словах на его лице промелькнуло странное чувство, смесь ностальгии и растерянности, улыбка поблёкла, и рябь морщин на миг улеглась. Он сказал, что английскому научил его я, когда он был молодым. Ну, это было явно не так, потому что я этого человека не знал и никогда здесь не был. Даже близко не был: я второй раз в жизни оказался в Европе, а в первый раз провёл неделю в Италии на свадьбе. К тому же ему было явно под восемьдесят, а мне тридцать два, так что это исключалось. Тогда я решил, что это и есть моя «история»: кто-то пришёл в деревню, научил его английскому и ушёл. А теперь эту роль занял я.
Я решил подыграть и задал старику ещё несколько вопросов. Зачем я учил его английскому? Почему я оказался в деревне? Может, я вёл себя как козёл, «культурно нечутко», так сказать, но меня это слегка забавляло, и я думал, что если буду задавать всё более конкретные вопросы, то в конце концов он запутается. К моему удивлению, он не запутался. Он рассказал, что я пришёл в горы путником, искавшим укрытия от гнетущей ночи. Я пожил какое-то время у его племени и в уплату научил их своему языку, хотя никакой платы не требовалось. Большинства его ровесников давно уже нет, и английский почти исчез вместе с ними, но сам он язык так и не забыл, потому что однажды я рассказал ему по-английски одну историю, прежде чем снова исчезнуть во тьме, из которой пришёл, и он не хотел её забывать.
Я спросил, что это была за история, и выражение его лица снова изменилось, улыбка угасла, сменившись чем-то более печальным, неуловимым. Таким я его ещё не видел. Он сказал, что не может рассказать мне эту историю, потому что я взял с него обещание никогда больше её не рассказывать. Я спросил почему, и он ответил только, что, когда я ему её рассказал, мне не понравился конец. Ему тоже. Это был ужасный конец, и мы оба хотели его забыть. Он снова улыбнулся, на этот раз грустно. Он был рад, что я забыл, а вот он не забыл никогда. Я извинился, что, оглядываясь назад, было безумием, потому что я никогда в жизни не рассказывал этому человеку никаких историй, но он сказал, что извиняться не нужно. Кто-то должен был знать конец, а он просто рад снова увидеть меня спустя столько лет.
Я ещё посидел со стариком, слушая, как он пересказывает другие истории о «моих» днях в деревне, все незнакомые и невозможные. Ни одна из них не была той самой. В конце концов огонь в очаге стал угасать, и я попрощался. Когда я отодвинул шкуры, отгораживавшие хижину от морозного горного воздуха, он сказал очень странную вещь. Сказал, что жаль, что я не взял с собой на этот раз свою собаку, ведь это была очень дружелюбная и красивая собака, которая танцевала и играла с детьми в снегу, и ему очень хотелось бы снова её увидеть, так же как он надеялся ещё раз увидеть меня перед смертью. Я не знал, что на это ответить, так что просто снова извинился. Сказал, что собака уже старая и не смогла бы выдержать дорогу. Он понял, а я вернулся в свою хижину, переночевал и наутро ушёл. Через месяц мы совсем уехали из █████, и больше я старика не видел.
Дело в том, что собаки у меня никогда не было. Ни в детстве, ни в тридцать два года, когда я работал геодезистом. До тех пор пока восемь лет спустя жена не принесла домой из приюта щенка хаски. Щенок вырос в очень дружелюбного и красивого пса, который очень любил детей и очень любил танцевать и валяться в снегу холодными зимними ночами, когда луна стоит высоко в небе, тихо падает снег и тысячи блестящих снежинок оседают у него на шерсти.
Странное совпадение, только и всего.
Автор: -ThousandEyes-
Как вам история?