Свет Труди снова горит…

Посреди реки Йорк, у самой отмели Мёртвая Костяшка, стоит заброшенный маяк.

Я проходил мимо него на моторке столько раз, что и не сосчитать.

Официально он вроде бы зовётся «Маяк № 412» — так его записали в лоцманском справочнике, — но у нас в округе все называют его Огонь Труди.

Пока он работал, при нём был всего один смотритель — нелюдимая женщина по имени Гертруда Фокс. Она не показывалась в городе, а к маяку никто не совался. Но лет через восемьдесят-девяносто кое-кто стал коситься на старуху Гертруду и называть её ВЕДЬМОЙ.

Собрали толпу, пришли к маяку и вздёрнули её за шею на кресте, что венчает фонарь. Мой папаша был порядочное трепло, но всегда повторял, что это его отец, мой дед Фрэнк, проследил, чтобы она не могла ни слова сказать, ни наслать порчу, пока с ней это делали. Говорят, огонь погас в тот самый миг, когда она испустила дух, и с тех пор ни разу не загорался.

Так что можете представить, как я перепугался вчера, когда шёл мимо на своей плоскодонке, а эта штуковина вдруг ВСПЫХНУЛА — яркая, как солнце в ясный полдень.

Я тут же отпустил рукоятку газа на румпеле и вскочил — до того опешил. А потом чуть не вывалился из чёртовой лодки: она резко сбросила ход почти до полной остановки.

Я огляделся — ни лодки, ни живой души до самого горизонта.

И ТУТ…

Вижу: из маяка выбегает светловолосая женщина в белом платье и ПРЫГАЕТ с верхней площадки. А там до воды футов сто, не меньше.

Я ВСКРИКНУЛ; она будто зависла в воздухе, прежде чем плюхнуться в воду.

Я затаил дыхание — и вот она вынырнула и забарахталась…

— На помощь! ПОМОГИТЕ! — закричала она с южным говорком. Я на миг растерялся, попробовал снова завести мотор, но он не схватывал. Храбрецом меня не назовёшь, но я тут же нырнул за ней.

— Держись! Плыву! — крикнул я, разгребая волну.

Она ушла под воду прямо передо мной, но я поднырнул и поймал её за руку. Вытащил наверх; на счастье, мы оказались у самой лестницы, что вела на маяк.

— Держу тебя, девочка. Хватайся за лестницу.

Ржавая, вся в ракушках, каких я отродясь не видал, но выбора не было — и мы лезли и лезли…

Я утёр лоб — и только тогда заметил, что руки у меня в крови.

Я всю дорогу наверх говорил с ней — спрашивал, не грозит ли ей что, не ранена ли она, зачем прыгнула, — но она не отвечала.

Забравшись наверх, она сразу прошла в жилую комнату под фонарём. Обставлена комната была странно — то есть по-домашнему уютно. Ковёр, диван, в углу славно потрескивал огонь. Она кинулась к нему и стала греть руки…

Я озирался, не понимая, что происходит, и от этого делалось только хуже.

— Давно вы здесь, мэм?

Она обернулась ко мне — и тут я впервые увидел её лицо…

Я ЗАКРИЧАЛ. Рот у неё был зашит леской. Кровь текла так, будто зашили только что.

Я развернулся и бросился к двери, но она была закрыта. Когда она успела захлопнуться и запереться, ума не приложу.

Я колотил в неё и орал как оглашенный. Кровавые отпечатки моих ладоней расползались по стенам.

Я слышал, как она спокойно движется у меня за спиной, и только собрался обернуться и дать отпор, как она взяла деревянный полый треугольник и стукнула по нему палочкой.

По комнате разлетелся тончайший звон — и тело у меня ОБМЯКЛО. Я шлёпнулся навзничь, как жаба, с громким хлопком. Всё тело парализовало — кроме головы.

Смешно: человек зовёт на помощь даже тогда, когда надежды никакой и услышать его некому. Вот и я звал…

— ПОМОГИ-И-ИТЕ! ПОМОГИ-И-ИТЕ МНЕ-Е-Е!

Она подтащила ко мне большую деревянную бадью и опустилась рядом на колени, и в глазах у неё было чистое счастье. Взяла булавку и кольнула меня в руку…

— Ой… — боль я по-прежнему чувствовал. Она осклабилась.

— Гертруда… ведь ты Гертруда, да? Отпусти меня, прошу. Мне с тобой делить нечего. Я так, мужичок, у которого за душой два гроша…

Она уставилась мне прямо в глаза — миг этот тянулся вечность, — а потом провела пальцем по вшитой в губы леске и постучала меня по носу…

Глаза у меня расширились: на стене маяка было выцарапано «ФРЭНК».

— Нет, это не я! Мой дед, МОЙ ДЕД!

Гертруда содрала с меня одежду.

Потом сунула руку в бадью и вытащила самую большую медузу-кровососа, какую я только видел. Положила мне её на живот…

Я орал так, что чертям тошно, ей-богу.

Потом схватила ещё одну и пристроила на мои окровавленные руки…

Потом на ноги, на грудь…

И наконец, когда боль почти доконала меня, положила одну мне на лицо…

…

Я ПОДСКОЧИЛ на дне своей плоскодонки с криком. Опять чуть не вывалился за борт. На маяке не горело ни огонька, и никакой Гертруды… но руки мои были в крови.

Я один раз дёрнул шнур стартера — мотор тут же ожил, и я рванул домой быстрее, чем когда-либо в жизни.

Я никому не рассказал… не представлял, как об этом рассказать.

А сегодня утром на первой полосе «Йорктаунского вестника» заголовок…

«Маяк № 412 снова введут в строй».

Наверное, это отчасти моя заслуга.