Постараюсь покороче, потому что коротки мои мысли. Пустой лист смотрит на меня в ответ, и я не знаю, что делать. Всё, что я хотел объяснить, записать, скребёт по глубинам моего разума с яростью дурного предчувствия. Я могу вызвать в памяти образы, запахи, ощущения, но, стоит мне попытаться сделать их осязаемыми, мысль повисает на кончике языка — на кончиках пальцев, — будто ей место не здесь, а в самой жуткой бесцельности, какую я испытывал в жизни.
В начале недели это были всего лишь мёртвые овцы: выкинутые ягнята и уродливые зародыши, отдавшиеся ночному покою и мучительным метаниям впервые родящих маток. Те немногие, что я успел увидеть, были разорваны на куски. Большинство — затоптаны взрослыми из отары. Других вместе с последом протащило сквозь колючую проволоку, окружавшую овчарню.
Однажды утром старая Ирене вытащила меня с моего ранчо в холмах, чтобы я осмотрел изуродованные останки животного. При свете свечей я разглядел, что это ещё один ягнёнок. Ноги вывернуты, шея сломана. По дряблым копытцам было понятно, что ходить он так и не начал. Матери нигде не было видно.
— Бросила его и сбежала, — объяснил я по телефону. Моя начальница вздохнула. — Они поднялись туда. Он кричал. В такой час они не кричат.
— А может, им кто-то что-то подсыпает?
— Чтобы они скидывали приплод? Зачем?
— Потому что люди злые, — сказала она с некоторой опаской. Я пнул ягнёнка краем сандалии. — А злые люди голодны.
В воскресенье ночью, около половины двенадцатого, к уравнению добавились собаки. Сначала они лаяли в темноту: вздыбленный загривок, торчком уши, оскаленные клыки. Тех немногих, у кого были хозяева, силой увели на ошейниках и палками. Тех, у кого хозяев не было, нашли к рассвету — с колотыми ранами в бёдрах и рёбрах. У одной оказалась изуродована морда, и, судя по тому, что мы увидели в русле реки, это была работа камня, брошенного прямо ей в челюсти.
— Украденных животных нет, — заметил я одному из напарников на следующее утро. Овцы спустились на водопой; они бежали вдоль тростника у лагуны без единой заботы. — Думаешь, это мальчишка? Тот, кто над нами измывается?
Фермин вытер пот со лба, не снимая шляпы.
— Думаешь, это ребёнок? — повторил я.
Он покачал головой.
— Для начала у него должно хватить духу сюда сунуться.
Я собирался ложиться спать, когда у подножия холмов начались крики. Они продолжались два утра, отдыхали одно и возвращались ещё на два. Жуткие визги, ведьминские. Поскольку у меня было ружьё, я раза четыре, не меньше, палил в небо для острастки. Не раз мне звонили, спрашивали, что стряслось. Я объяснял, и никто мне не верил. Может, это где-то рядом с моей фермой? — спрашивал я себя после каждого недоверчивого ответа. Крики не смолкали, и овцы всё выкидывали. По одному ягнёнку за раз, хотя числа не сходились с тем, сколько у нас было маток. Не сходились ни у самих маток, ни у людей, которые видели, что творится. Потому что к следующей неделе только я один замечал этот запах. Иногда сладкий, но при этом палёный. Иногда резкий: свечи у икон святых, что прогорели дальше своего воска. Обугленные спички, разъедающие дно полиэтиленовых пакетов. Сернистое марево просочилось мимо моих дверей, моих стен. Гнилостные призраки свисали с потолка, неотступно следя за каждым моим движением.
Так было до ночи со вторника.
По понедельникам сеют, говорили старики. По вторникам мы промышляли.
И, точно проклятый пёс, что рассекает ночь, чтобы устроить засаду на добычу, я нашёл его там — оно стояло на всех четырёх у сухого ствола гваякана.
Будто погружённые в какую-то лагуну, колтуны на его шерсти вздымались и опадали в гипнотическом танце, попиравшем все законы физики. Игра теней и фигур, обращавшая мерцание звёзд в созвездия на его маслянистой, свалявшейся шкуре.
Хрусть. ХРУСТЬ.
Животное так резко мотнуло головой, что на миг мне показалось, что она сейчас оторвётся.
— Дьявол! — выдохнул я, чуть не споткнувшись. Тварь меня не замечала — слишком была занята, мотая из стороны в сторону кусок шкуры. — Ч-что это…?
С его пасти капало что-то пенистое. Ни твёрдое, ни жидкое. Ледяные нити, что вились вокруг того, что оно раздирало. Я отступил на шаг, потом на другой, потом поднял ружьё и стал молиться на удачу. Риск потерял смысл. Умру я или выживу — было всё равно. Для меня это было одно и то же, потому что я знал — пусть и не мог пока доказать, — что это он. Я знал, что именно эта тварь мучает овец. Я знал, что каждую ночь это проклятое животное пробиралось через холмы к моему ранчо, чтобы выкрикивать свои молитвы и скрести стены длинными, жилистыми стальными когтями. Я знал это, и, поскольку знал слишком хорошо, я решился выстрелить в него — раз, другой, третий — прямо в голову. Чистый, мгновенный способ покончить с делом…
Если бы хоть одна пуля его задела.
— Ч-что…?
Мои глаза распахнулись так быстро и так широко, что на секунду я усомнился, действительно ли я это сделал.
Тварь, хоть и не обернулась сразу, впилась в меня ржавым взглядом. Красным, как кровь, свисавшая с её челюстей. Бордовым.
Бум.
С неба грянул смех. Он шёл отовсюду и ниоткуда.
Тварь поднялась на двух длинных, дрожащих ногах, сочащихся смолой.
Бум, бум.
Вот ты где, — прорычало оно у меня под кожей. Кости загудели, голову закружило в вихре невозможных образов, полных красок, запахов и ощущений, от которых тело задрожало — с силой, как мне представилось, тысячи молний.
— Господи… — забормотал я, теряя равновесие. Тварь тянула меня к себе, вдоль своей статической энергии. Каждая мышца в теле сдалась; пальцы выпустили ружьё, а колени пригвоздили меня к земле, как чёртовы колья. Ещё один кровавый ком, что пойдёт на корм холмам. — Боже мой, боже…
Ветер завыл над моей головой с той же вероломной тоской, что преследовала меня в стольких снах.
Ну вот, ну вот…
Тварь слилась с лугами, сплетая свою фарфоровую кожу с тем нутряным телом, что украла у ночи.
Прости меня, прости меня — только это и было в голове, пока я смотрел, как оно опускается передо мной на колени.
Оно внутри тебя, — прошептало оно моими собственными связками. Я хотел возразить. Стиснуть челюсти и голыми руками вырвать ему глаза. Но его ржавый клюв пробил мне нёбо, заставив пропустить один, два, тринадцать ударов сердца, которые оно билось растянуть настолько, насколько по-человечески возможно.
Отпусти меня, — хотел закричать я, но он уже вырвал мне язык. Его когти растягивали мне рот, пока хрящ не отделился от кожи с влажным причмокиванием крови и слюны. Оставь меня в покое — булькнуло из моей трахеи, тепло отдаваясь о его землистые когти. Всхлип; мольба; проклятие. Затылок мой ударился о левую лопатку с тем самым бум, бум, что заглушило все остальные звуки.
Хотел бы я сказать, что следующие часы то приходил в сознание, то снова его терял. К сожалению, я знаю, что было не так. Я знаю, что всё пережитое — от первого укола до восхода зари — уже какое-то время в целости хранилось в моей памяти. Ощущение, как смутные когти растягивают мне лёгкие, ломают кости, рвут вены и топят мои чувства в своём вероломном сернистом душке… Всё это порождения одного и того же чудовища. Одного-единственного кошмара, что затянулся дольше необходимого и заново открыл — моими мучительными криками — те основы, из которых сложен страх.
Теперь, спустя неделю после той встречи, мой разум упорно играет со мной в игры. Он хочет заставить меня забыть, что я выжил, — хотя призраки его клыков всё ещё висят у меня в горле. Я никак не могу избавиться от чувства, что чего-то не хватает. Пустота, что издевается над моим сердцебиением резким тик-так своего звериного пульса.
Все вокруг твердят, что всё это было следствием дурного прихода или внезапного падения давления; игра света и веществ, из-за которой я растянулся на лугах — с целым телом и необъяснимыми признаками переохлаждения. Но я знаю, что видел. Знаю, что чувствовал, сколько бы раз тело ни выталкивало эту мысль.
Стальным клювом оно дробило бесформенные черепа. Когтями сдирало мольбы с чего-то, что когда-то притворялось живым. Притворялось человеком. Яростные стоны, полные утраты и бессилия, что лепили его ужас, пока он не заразил слабейшие умы своими невозможными мерзостями.
Был ли и я одним из них?
Автор: AnteMeridiem24