Мы с Виви... мы должны были быть в безопасности.
Наш местный синоптик предсказал, что торнадо коснётся земли в пятидесяти милях к югу, а небо было бледным и безоблачным, пока я пил на террасе кружку крепкого кофе. Чёрт, я даже пытался перенести утренние похороны, на всякий случай, но клиент и слышать ничего не хотел. Наорал на меня, как какой-нибудь старшеклассник с гормональным бунтом: тряпка то, трус сё. Я уступил и голоса в ответ не повысил. Горе странная болезнь. Заставляет людей делать странные вещи. И всё-таки меня ещё ни разу не заставляли грубым напором опустить кого-то в землю за моим домом, а в похоронном деле я дольше, чем хотелось бы признавать.
Клиент оказался щуплее, чем я представлял.
Обычно те, кто считает себя вправе так хамить, носят на себе достаточно мышц, чтобы постоять за себя, если дело запахнет жареным, но этот пацан был шваброй с зубами и татуировками на пальцах. Сукин сын с видом эмо, у которого хватило наглости, уходя, что-то мне пробурчать. Жаль, я не расслышал. Раз дело было закончено, я бы с удовольствием ответил. Но, надо отдать ему должное, похоже, я и правда перестраховался. Небо оставалось того же приятного цвета малиновкиного яйца, и воздух был спокоен. Всё было в порядке.
Но ощущалось всё не в порядке.
Кишки будто завязались узлом. Обречённость грызла желудок, словно я проглотил огненных муравьёв, и с каждой минутой становилось только хуже. Даже когда солнце повернуло на запад и последние машины скорбящих растворились у горизонта, я всё чувствовал, как оно прогрызает меня насквозь, это ненасытное, паникёрское чутьё. Виви чувствовала то же самое. Она не сказала этого прямо, но после тридцати двух лет брака ей и не нужно было; слова — тупой инструмент, с их помощью решают, на какой фильм пойти, когда только начинают встречаться. Я просто чувствовал её тревогу; она стекала с её стройной фигуры и растекалась по гостиной с запахом бензина.
Я обнял её за плечи и притянул к себе.
— Синоптик сказал, волноваться не о чем, а небо обычно не врёт. Всё... всё будет хорошо.
Она слабо улыбнулась мне.
— Надеюсь, любимый.
Забавно, каким метким бывает мироздание, когда хочет тебя наказать. Я поверил глазам, а не нутру, и, разумеется, буря отняла у меня зрение, и, наверное, в этом есть какая-то маленькая справедливость, но то, что случилось после того, как торнадо прошёл через наш дом?
В этом справедливости не было.
Никакой.
⁂
Я очнулся мутный, весь в боли, не понимая, где я, а когда открыл глаза, что-то было не так.
Не было ничего.
Я не видел ничего.
Чистая, беспросветная чернота, куда бы я ни повернул голову.
Дыхание стало судорожным. Что я помню последним?
Ступеньки.
Шаткие деревянные ступеньки, ведущие вниз, в наш недостроенный погреб-убежище. Воющие сирены. Ураганный ветер бьёт по стропилам, как дыхание Бога. Вивиан шла прямо за мной. Она выкрикнула моё имя. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть над головой бетонный клин; падающие обломки заслонили всё, и не успел я и звука издать, как — ХРУСТЬ.
Теперь я был где-то в другом месте, и я был сломан.
Я помахал рукой в дюйме от глаз. Ничего.
— Я не вижу, господи Иисусе, я не вижу...
По боку разлилась боль. Ладонь нащупала влажный цилиндр, торчащий из живота. Во мне что-то было. Я завыл. И тогда из черноты раздался женский голос, властный и в то же время медово-сладкий:
— Рэй, вы в больнице! Вы в безопасности, но вы ранены. Вам надо успокоиться!
Сквозь мрак проступили окружающие звуки.
Ровный писк медицинской аппаратуры. Далёкие голоса. Хриплое ворчание громкой связи. Знакомые звуки меня не успокоили; я был слишком далеко. Я провёл кончиками пальцев по глазнице и нащупал плоть. Механизм был на месте. Какого чёрта он не работал?
Ледяная ладонь обхватила моё запястье.
— Меня зовут доктор Уэстфилд.
Её прикосновение пробилось сквозь панику. Я забыл о гнетущей темноте и уцепился за ощущение: хрупкая хватка её тонких костей и металлический поцелуй многочисленных колец.
— Вас задело торнадо, вы едва выжили. Вы здесь уже несколько дней.
Она мягко опустила мои ощупывающие пальцы.
— К нам вы поступили на грани. Кровь везде, где её быть не должно: в животе, в черепе, даже за глазами, и мы сделали что могли, но зрительные нервы у вас... раздавлены. Наверняка сказать, что вы останетесь слепым навсегда, мы не можем, но... в общем, знайте, что мне очень, очень жаль.
— Я... я...
Тишина.
Через какое-то время с моих губ сорвался страшный вопрос.
— Г-где Вивиан?
Из черноты ответил нежный голос:
— Это непросто сказать... она в коме. Полиорганная недостаточность. Даже если она выживет, скорее всего, она уже не очнётся.
Из горла рвались дикие рыдания. Я раздирал ногтями кожу на бедре, отчаянно пытаясь вызвать физическую боль, достаточно сильную, чтобы заглушить сердечную.
И могу поклясться, я что-то услышал, что-то, в чём не было никакого земного смысла.
Приглушённое хихиканье где-то в палате.
⁂
Один на больничной койке, привязанный к аппаратам, которые вроде бы поддерживали во мне жизнь, я никак не мог понять, сколько проходит времени. Без смены света, отделяющей день от ночи, мой внутренний ритм сбился. У меня появилась странная привычка звать медсестёр, только чтобы они сказали мне, сколько на часах. Утешения от этого было немного. Время будто прыгало и пропускало куски так, что мне становилось определённо не по себе.
— Сейчас 16:03, Рэй.
Голос был высокий, почти писклявый. Кажется, она сказала, что её зовут Андреа.
— Слушайте, э-э, я понимаю, как это звучит, и прошу прощения, у вас наверняка дела поважнее, но... вы уверены?
В палате стало тихо.
— Просто... в прошлый раз, когда я спрашивал, вы сказали, что восемь утра, и мне кажется, это было полчаса назад. Пытаюсь сориентироваться, только и всего. Вы ведь понимаете.
Ничего.
Она ушла?
Я прислушивался, нет ли каких-то признаков Андреа. Шаги, приглушённый кашель, малейший выдох, хоть что-нибудь, по чему было бы понятно, здесь ли она ещё, а если здесь, то где, чёрт возьми. Сердце колотилось. Я навострил уши: был один звук, который мог быть ею, но такой слабый, что я начал сомневаться, не мерещится ли он мне. Сквозь монотонный перезвон аппаратуры я услышал жевание. Медленное, влажное, перемалывающее, как будто ребёнок с полным ртом тянучки изо всех сил старается есть потише.
А потом, без предупреждения, так громко, как бывает, только если губы почти прижаты к уху:
— Ага! Смотрю прямо на часы: 17:03
Я отпрянул.
Лоб врезался в бортик кровати, почему-то мокрый. Сквозь звон в ушах прорезался влажный хлюп, и боль в боку разгорелась по-настоящему.
— Ой, осторожнее, солнышко, не надо смещать дренаж, хотя так вас бы быстрее выписали... ну, знаете, только иначе.
Она хихикнула. Голос звучал издалека, будто она отбежала на другой конец палаты.
Я кивнул, заткнул свой чёртов рот и лежал смирно, молясь, чтобы пожар в животе утих или хотя бы любезно прикончил меня насовсем. Без Виви жить не стоило бы, а насколько я знал, её, может, уже и не было; Уэстфилд игриво уходила от ответа, когда речь заходила о новостях, ходила вокруг да около её состояния и никогда не говорила ничего определённого.
Про время я больше не спрашивал.
К счастью, сориентироваться можно было и по-другому.
Днём отделение вокруг меня гудело, и в какой-то момент заходила доктор Уэстфилд, входила без объявления и сыпала в мою сторону длинным списком цифр: анализы крови и всё такое.
— Погодите... это новые анализы? В смысле, свежие? — спросил я, совершенно не помня, чтобы кто-то приходил брать у меня кровь.
— Угу! Свежее некуда. Я их сняла с вашей капельницы пару часов назад.
По спине потёк страх. И точно, из сгиба левого локтя у меня торчало что-то тонкое. Дальше она переходила к моему положению. Почему мне надо здесь лежать. Почему так важно постоянно откачивать жидкость из живота. Почему я получаю всё питание через капельницу и мне нельзя есть.
— Это было бы небезопасно, обломки как следует поработали над вашим лицом, Рэй. Радуйтесь, что у вас нет глаз, чтобы на это посмотреть!
Довольно скоро я выучил три признака того, что солнце село. Первые два были приятными. Шум в отделении стихал, и заходил уборщик, добрый, тихий мужчина по имени Пит. Последнего признака я боялся.
Каждую ночь раздавался стук.
Резкое постукивание костяшками по стеклу, настойчивое и чуть приглушённое, будто кто-то смотрит на меня через окно; если прислушаться, я готов был поклясться, что слышу, как повторяют моё имя. Нарочитый шёпот, чтобы подать мне знак и не привлечь внимания. Я окликал. Каждый раз, когда я спрашивал, кто там, стук резко обрывался. Когда я спросил об этом доктора Уэстфилд, от её ответа у меня застыла кровь.
— Ха! Вы на десятом этаже, мой дорогой. Если вы только не водите дружбу с парочкой ангелов, вряд ли кто-то стучит вам в окно глухой ночью.
Фирменная бодрость доктора растаяла. В животе посыпались крошечные искры. Я подумал, не возится ли она с дренажной трубкой.
— Но если это повторится, — она сделала паузу и почмокала губами, будто разжёвывала жёсткую пластинку жвачки, — пожалуйста, дайте мне знать.
В этом не было смысла. Ни в чём не было смысла. Я жил в оклахомской глуши; ближайшая больница была немногим больше пункта неотложной помощи с парой лишних торговых автоматов, и десяти этажей там точно не было. Так где же я, чёрт возьми? Меня перевезли вертолётом в учреждение посовременнее, где лучше справятся с моими травмами? Понятия не имею. Никто не отвечал прямо. Доктор Уэстфилд говорила, что я «в городе». Медсестра Андреа утверждала, что я «там, куда попадают все». Тогда я спросил единственного, кто казался хоть сколько-нибудь нормальным.
— Пит, напомни: на каком мы этаже?
Шлёпанье швабры по плитке прекратилось.
— Ты в реанимации, приятель.
— Я не об этом.
— ...Знаю.
В ноздри пополз серный запах. Он напомнил мне, как мой племянник после вечеринки на Четвёртое июля оставил на полу моего седана половину гамбургера. Он двое суток пролежал в сыром летнем зное, пока мне не понадобилось куда-то ехать. Запах в палате по сравнению с тем был слабым, но таким же сногсшибательно мерзким. Я задумался, что, господи боже, Пит тут оттирает, но удержался и не спросил. Всё по порядку.
— Слушай, Рэй, ты мне нравишься. Но... не стоит тебе задавать такие вопросы.
Грудь сдавило. Я вцепился в постельное бельё, чтобы не закричать; ткань на ощупь была ветхой и сырой.
— Ты должен мне помочь, мужик. Скажи, где я. Скажи, где я, или, клянусь богом...
Я подался вперёд, готовый вскочить с этой проклятой койки, но жгучая боль в животе отбросила меня назад. Одно неверное движение, и так называемая дренажная трубка начинала ощущаться как застрявший гарпун, она скребла кожу изнутри и медленно, поворот за поворотом, превращала мои внутренности в пюре.
Пит долго, устало вздохнул.
Я услышал шаги туда, где, видимо, была дверь палаты. Пауза. Потом торопливое движение в другую сторону, туда, откуда доносился стук, а следом тяжёлый щелчок отодвигаемого засова.
— Ничего не говори Уэстфилд. Ради нас обоих.
— Я... не скажу.
Не сказав больше ни слова, он умчался, и его гулкие шаги быстро стихли, ровным диминуэндо, оставив меня одного в черноте.
Но ненадолго.
Той ночью вместо стука я услышал тихий, тикающий скрип: ни с чем не спутаешь визг ржавой петли, которую насильно проворачивают на оси.
Тогда я понял, что сделал Пит.
Он отпер окно, и кто-то влез внутрь, ловко и осторожно, как опытный домушник.
Я поворачивал голову, прислушиваясь, пытаясь расслышать, как он приближается, сквозь стук собственного сердца.
— Кто здесь?
Ответа не было.
Голова пошла кругом. Это была ошибка. Я заёрзал. Задвигался. Замахал руками, нащупывая чужака. Наверное, это выглядело жалко. Я был пришпиленным мотыльком, бесполезно бьющимся в своей витрине: слабым, слепым и безнадёжно насаженным на булавку.
А потом наконец я его услышал.
Не с другого конца палаты.
Не у кровати и не передо мной.
Из-под меня.
Он залез под кровать.
— Нет времени, Рэй. Слушай внимательно.
Каждый слог был грубым и потрескивающим, будто он медленно растягивал гортань на толстых узлах колючей проволоки. Молодой или старый, мужчина или женщина, шепчет или кричит, я не мог разобрать.
— Они нашли тебя. Забрали. Далеко, на сбор. Они высасывают тебя, понемногу. Иногда они даже не уходят, когда едят. Танцуют вокруг тебя, в упоении, молча, жуют.
Страх разорвал мне грудь. Я не успевал дышать достаточно быстро, чтобы утолить горящие лёгкие.
— Где моя жена?! Где, чёрт возьми, Виви? Как мне отсюда выбраться?
— Вытащи трубку.
— Ч-что?
— Вытащи трубку. Вытащи трубку. Вытащи трубку.
Я сунул руку в темноту и обхватил пальцами холодный цилиндр, торчащий из бока, готовый вырвать эту жуткую штуку из своей плоти, какой бы ни была боль. Что угодно, лишь бы вырваться из кошмара. Что угодно, лишь бы ещё раз почувствовать тепло Виви рядом, даже если шансов на это, казалось, почти нет. Она была здесь, в том же самом кошмаре, в коме, и ускользала с каждой потерянной секундой. Этот человек, этот трескучий голос под кроватью, был на свободе. Он знал меня. Он рисковал собой, чтобы помочь. Я не мог просто ничего не делать.
Я стиснул зубы.
Сжал кулак.
И...
отпустил.
Что-то было не так.
Это ощущалось не так.
Я не понимал, где я и как туда попал, но одно знал, чувствовал до мозга костей: мной манипулируют.
Кошмар почуял моё сопротивление.
Всё начало меняться.
Серный запах заполнил воздух, накатывая на меня густыми, тошнотворными волнами. Голос одичал; нестройный, раздирающий уши визг вырвался из-под меня, как гейзер, раскалывающий землю.
— ВЫТАЩИТРУБКУВЫТАЩИТРУБКУВЫТАЩИТРУБКУ...
Я опустил руки на кровать и лежал неподвижно.
Неистовый приказ вдруг оборвал цокот высоких каблуков.
— Доброе утро, Рэй! Это доктор Уэстфилд. Не хочется приносить дурные вести, но ваша жена умерла.
Меня захлестнула невольная паника, но я её погасил. Этот кошмар добивался реакции. Он хотел, чтобы я запаниковал.
— Вы меня слышали? Она умерла. У-М-Е-Р-Л-А. Истекла кровью. Захлебнулась собственными соками. Такой шум подняла, всю дорогу кричала.
Хоть я и держался относительно спокойно, дышать становилось всё труднее и труднее.
Уэстфилд сменила версию.
— А вообще-то! Она чудесно поправилась. Сегодня днём выписали. Не верите? Вот, она у меня на телефоне.
В ухо мне вполз голос, пропитанный помехами. Тон, высота, тембр, всё было почти одинаковым.
— Р-Рэй? — всхлипнула она.
Я тяжело сглотнул.
— Это... это ты, любимая?..
Сквозь помехи прорвался пронзительный звериный вопль. Десятилетия невообразимой боли, сжатые в один-единственный крик, тронутый помехами.
— Это не она, — шептал я снова и снова. Когда вопль постепенно затих, из кошмара проступил голос Пита.
— Я просто пытаюсь помочь.
Мне на висок легла знакомая рука, пять тонких пальцев, унизанных ледяными кольцами.
— Вы на грани, мой дорогой. На самом краю. Я с удовольствием столкнула бы вас сама, но правила есть правила, а ваша жалкая задница не стоит того, чтобы злить тех, что внизу. К счастью, лазейка всегда найдётся. Я не виновата, если вы сделаете это сами.
Запах стал невыносимым. Я вертел шеей, отчаянно ища чистого воздуха, но далеко повернуться не мог: каждое малейшее движение затягивало трубку глубже в кишки.
— А теперь: дышите быстро, дышите тихо и умрите.
Лёгкие горели. Дыхание превратилось в короткие отчаянные вдохи. Темнота кружилась вокруг меня, как смертельная карусель. Чернота сгущалась. Я чувствовал соблазнительную тягу конца. Сдаться было бы своего рода блаженством, разве нет? Это закончится. Всё закончится.
И тут до меня дошло.
Кошмар сболтнул лишнего.
Зачем ему, чтобы я дышал тихо?
Я втянул полную грудь зловонного воздуха
и закричал.
— ПОМОГИТЕ!
Пространство вокруг меня взорвалось яростными помехами. Утробный стон, казалось, сотряс кровать. Тонкие пальцы впились ногтями мне в щёку и потянули вниз, сдирая полосы кожи с мышц.
— ПОМОГИ-И-И-И-ИТЕ!
Я услышал что-то наверху. Шорох, движение. Тяжёлые шаги. Приглушённый голос крикнул: «Здесь кто-то есть!» Темнота над головой будто забурлила и прогнулась.
А потом, к моему полному неверию,
я увидел, как пробилась крупица света.
Под треск ломающегося дерева и шорох осыпающейся земли крупица росла, и росла, и наконец стали видны несколько фигур, тёмных на фоне резкого дневного света. Глаза постепенно привыкли. Иногда я жалею, что привыкли.
Я лежал на дне крошечной ямы в форме ящика, на стопке гробовой обивки, по бокам были ручки для гроба, а из живота торчал окровавленный кусок арматуры.
Выдолбленная могила.
И я был там не один.
В углу, привалившись к земляной стене, как брошенная тряпичная кукла, с вытянутыми ногами и скрюченными руками, сидел труп, совсем свежий, весь в фиолетовых пятнах раннего тления, но в остальном целый. Иссохшие руки были унизаны бесчисленными серебряными кольцами, глаза, затянутые катарактой, смотрели прямо на меня, а горло...
шевелилось.
дико тряслось.
дрожало в нечестивом чревовещании.
Я всё ещё слышал их. Всех: доктора Уэстфилд, медсестру Андреа, Пита. Голоса исходили из трупа, но был там ещё один голос, новый.
Это был голос клиента, он повторял одни и те же четыре слова. И вдруг я понял, что он пробурчал себе под нос, уходя из моего дома за несколько часов до торнадо:
«Теперь она твоя проблема».
⁂
17 часов.
Вот сколько я пробыл под землёй.
Не недели, не месяцы.
Жалкие 17 часов.
Врачи говорили, что я выжил просто чудом. Кишки у меня были в катастрофическом состоянии, целые петли кишечника разворочены, артерии перерезаны напрочь. Я умер бы от внутреннего кровотечения, если бы арматура не заткнула часть крупных сосудов. Сместись она, я умер бы за несколько минут. И спасатели подоспели в последний момент. Та пустая могила, в которой меня нашли? Герметичная. Совершенно герметичная. Вопреки всякому смыслу торнадо выкопал ящик земли десять на десять футов и сверху запечатал его сплошным слоем обломков. Тёмная гробница с ограниченным запасом воздуха. Обстоятельства не укладываются в голове, и это только начало. Арматура была из моего дома, но нашли меня спасатели на совершенно противоположном конце кладбища, добрых пол-акра в стороне. А фальшивая больничная койка, на которой я лежал? Её собрали минимум из дюжины разных гробов, и ни один не принадлежал женщине, которая была погребена вместе со мной. Понятия не имею, кто она, кстати. Знаю, что её мы похоронили последней, но больше ничего. Похоронные документы были поддельными. Номер клиента, когда я позвонил, был отключён. И так далее, и так далее, и так далее...
Но всё это не важно.
Не в конечном счёте.
Наверное, само собой понятно, что ослепнуть, когда меня оглушило обломками, я на самом деле не ослеп. Просто сломанный нос и тяжёлое сотрясение. По идее, это повод для радости.
Но Виви пропала. Предположительно погибла. Нашли её правую руку. И всё.
После торнадо прошло несколько месяцев.
Я её ещё не нашёл, но и не сдался.
Каждый день я копаю. Делаю это по системе, следую по пути разрушений, который оставила буря, от дома и дальше. Сизифов труд, без сомнения, но мне нужно чем-то занять голову. Когда руки ничем не заняты, я начинаю думать о времени в могиле. Иногда о том, зачем та мёртвая женщина меня мучила, о том, как она пыталась загнать меня так глубоко в безумие, чтобы я случайно сам со всем покончил, но чаще всего я думаю о тех последних минутах.
О том голосе, тронутом помехами, так похожем на голос Виви.
И о жутком, бесконечном крике.
Я убедил себя, что это было не на самом деле. Не могло быть, правда? Это бред. Никакой логики. И пока я в это верю. Но я знаю, что однажды это изменится. Я поймаю своё отражение в зеркале, и глаза пробегут по пяти косым шрамам на щеке, телесному эху того, как труп провёл по моей коже почерневшими ногтями, и мне придётся взглянуть правде в лицо.
Даже сейчас Виви больно.
Я не знаю как, где и почему. Мне и не нужно знать.
Я просто
это чувствую.
Как вам история?