Часть первая. Тело
В то утро, когда мы нашли тело, море было гладким. Не спокойным, а жутко пустым. Ни одной чайки с её привычными криками. В приливных лужах у побережья Курило-Камчатского жёлоба не было никакой живности. Тишина, от которой даже самый крепкий ум начнёт блуждать, прислушиваясь к еле слышному шёпоту в воздухе.
Я был в доке для погружений и проверял уплотнители корпуса на «Калиптре», когда по внутренней связи раздался голос доктора Ковач.
— Чавес, у нас что-то на гидрофонах, возможно, дрон, — сказала она, и в голосе прозвучала лёгкая неуверенность.
Когда она в чём-то сомневалась или видела что-то необычное, голос у неё становился напряжённым. Так она держала себя в руках, не произнося вслух слова «странно», но мы все это замечали. Я спускался в жёлоб много раз, достаточно, чтобы улавливать тонкие оттенки в словах своей команды, спокойные или тревожные. Я вышел на мостки над водой. Исследовательская станция «Орфей» сидела на скале, как стальной морской жёлудь. Её поручни ржавели и обрастали случайными пассажирами, которые уже не могли отцепиться. Внизу док открывался прямо в жёлоб. Глубокий и тёмный, он глотал утренний свет, сиявший сверху.
Ковач встретила меня у пульта, скрестив руки и не отрывая глаз от экрана. На нём пульсировала волна, в идеальном ритме метронома.
— Это не дрон, — сказал я.
— Нет, — согласилась она. — Но последний сигнал дрона пришёл с той же глубины. Шесть тысяч метров. Возле уступа.
Остального она не сказала, но я и сам сообразил: вчера этого звука не было. Из-за наших спин наклонился Чарльз Брукс, наш капитан.
— Может, гидротермальный источник или оползень.
— Нет, слишком ритмично, ровно, слишком регулярно, — сказала Ковач.
Я снял висевшие сбоку от пульта наушники, надел их и прислушался. БА-БУМ. БА-БУМ. Это было не что-то механическое и не сейсмическое, это было что-то другое. Капитан Брукс тяжело вздохнул и сказал:
— Чавес, Танака, одевайтесь. Спускаетесь на «Калиптре» и поднимаете всё, что осталось от дрона.
Мику Танака была одной из моих самых старых подруг, мы знали друг друга с колледжа. Моя напарница по всем делам. Без неё я ни на одно погружение не ходил. Я любил её, и, хотя у меня хватало бесстрашия соваться в пасть бездны, я так и не осмелился сказать ей о своих чувствах. Я кивнул и посмотрел на Мику, ожидая её согласия. Она улыбнулась в ответ. Мы помогли друг другу надеть костюмы и пошли к причальному отсеку.
— Проверка связи с аппаратом, Ковач вызывает «Калиптру», как слышите? — раздалось у нас в ушах.
— «Калиптра» слышит Ковач, громко и чётко.
— Проверка связи со станцией, всем постам доложить.
По внутренней связи отозвался Кроули, наш сейсмолог:
— Принял, все системы работают. Проверка аварийного маяка. «Калиптра», отправляйте сигнал, когда будете готовы.
— Отправляю аварийный сигнал через три… два… один… Отправлено, — ответила Мику.
— Подтверждаю, сигнал получен, — сказал Кроули.
— Проверка давления в корпусе, — сказал я.
— Все системы в норме, — ответил Брукс.
Когда все проверки закончились, «Калиптру» медленно и плавно отцепили, и мы начали погружение. Как только аппарат пришёл в движение, включились прожекторы, и ровные конусы света принялись обшаривать подводный пейзаж. Очень скоро солнечный свет угас позади, и осталось только слабое потрескивание помех в рации.
Примерно на трёх тысячах метров вода стала непроглядно чёрной. Огромная пустота, ничего не видно ни по сторонам, ни внизу. На четырёх тысячах резко упала температура. К счастью, в наших костюмах как раз на такой случай были встроенные обогреватели. На пяти тысячах показалась стена жёлоба. Зубчатый обрыв уходил вниз, в ничто, в то, что только могло нарисовать воображение.
— Подходим к последним известным координатам, — сказал я.
— Принято, — ответила Ковач. — Чавес, у тебя помехи на картинке, перекалибруем.
Рация пела помехами, прожекторы аппарата замигали. И тут я его увидел. Дрон лежал на краю базальтового обрыва, искорёженный и смятый, как скомканная фольга. Но дыхание у меня перехватило не от этого. Рядом с ним лежала фигура.
— Мику, ты это видишь? — спросил я.
— Да, попробуй подойти поближе, если получится. Что это?
Аппарат пополз вперёд, и мы смогли разглядеть её целиком. Рядом с обломками дрона сидело человеческое тело, прямо, сложив руки на коленях.
— Центр, — прошептал я. — У нас тут… У нас тут тело.
Треск помех растягивал наше потрясение.
— Э-э… Повторите, ещё раз? — раздался в эфире голос Брукса.
— Это человек, без костюма, без снаряжения, — сказала Мику.
Я подполз ещё ближе. Свет скользнул по гладкой белой коже тела, без единого изъяна, по открытым глазам, смотревшим прямо перед собой. Никаких следов разложения. Ни вздутия, ни отметин от случайных прохожих, искавших, чем бы перекусить. Оно просто было там и ждало… Чего-то.
— Чавес, — дрожащим голосом сказала Ковач, — это невозможно.
Я взялся за манипулятор, протянул его к телу и, поколебавшись, коснулся плеча. В тот миг, когда манипулятор коснулся тела, от кончиков механических пальцев к корпусу прокатилась вибрирующая пульсация. У меня самого на мгновение сбился пульс. Нас с Мику накрыло слабое и знакомое ощущение.
— Это было…? — прошептала она.
— Не знаю, давай поднимем его на поверхность, прежде чем делать выводы. — И я объявил наш следующий шаг слегка сдавленным голосом: — Поднимаем тело, ждите.
Я обхватил фигуру за пояс ковшом манипулятора и сжал металлический кулак. Когда мы потянули её к себе, она так и не изменила сидячей позы. Будто ни тяжесть, ни давление на её анатомию не действовали.
Подъём, казалось, длился раз в пять дольше спуска. Воображение начало перебирать всевозможные сценарии и обстоятельства, которые могли бы привести нашего друга туда, где мы его нашли. Мику, похоже, думала о том же, глаза у неё беспокойно бегали. Явно прокручивала похожие мысли.
— Эй, ты в порядке? — обеспокоенно спросил я.
Когда она уходила в себя, вернуть её к реальности было трудно, это за все годы ничуть не изменилось.
— Да, просто думаю, — тихо сказала она.
— О чём? Ну давай, что там у тебя в голове?
— Просто не понимаю, во-первых, как тело вообще оказалось на такой глубине, а во-вторых, почему оно почти в идеальном состоянии, его не тронули даже подводные течения?
— Ага, я тоже, и лично я не могу придумать ни одной причины. Уверен, у доктора Ковач найдётся какое-нибудь объяснение, — успокоил я её.
— Наверное, ты прав. Просто странно, да?
— Ещё как.
Когда мы приближались к поверхности, у меня в груди появилась пульсация, совпадавшая в точности с ударами, которые мы слышали в гидрофонах. Будто какой-то барабан, похожий на сердцебиение, бил в нескольких километрах под нами. Когда «Калиптра» вынырнула, небо над нами было тёмным и зловещим. С востока наползали тучи, укрывая то, что осталось от солнечного тепла, и глотая горизонт. Брукс и Кроули, потрясённые, вытащили тело из захвата манипулятора на платформу. Ковач смотрела на безжизненное тело так, будто боялась моргнуть.
— Никаких признаков разложения, — пробормотала она, — никакого трупного окоченения. Трупных пятен нет. Температура кожи… нормальная?
Брукс взглянул на меня и спросил:
— Ты в порядке, Чавес?
— Да, нормально, — соврал я. Потому что я всё ещё это чувствовал. Непрерывные удары.
На платформе дока поднимался ветер, по металлической обшивке навеса застучал дождь, словно пальцы, нервно отбивающие ритм. Ковач вскочила с колен.
— Шторм быстро приближается, надо зайти внутрь, пока нас не отрезало.
Мы с Мику взяли нашу находку на себя, каждый ухватился за руку, и мы потащили тело в лабораторию. Мы взгромоздили мужчину на стоявшую рядом каталку. Прежде чем приступить к осмотру, мы вымылись и надели защитное снаряжение. Он пробыл там внизу неизвестно сколько, без всякого контакта. Обращаться с ним надо было осторожно.
— Судя по одежде, я бы сказала, он из начала девятисотых, — заключила Ковач.
— Как такое возможно? Никак не может быть, чтобы тело на такой глубине уцелело и ни стихия, ни давление его не тронули. Паразиты и падальщики обглодали бы его за несколько месяцев, не то что за чёртово столетие, — возразила Мику.
— Я понимаю, о чём ты, Танака, но доказательства налицо. Ты только посмотри на одежду. Твид и вязаные шерстяные подтяжки, господи ты боже, — воскликнула доктор. — Кого ты знаешь, кто носил бы такое, кроме твоего прапрапрадеда?
Мику опустила голову, обдумывая слова Ковач, и про себя согласилась.
— Одежда в любом случае волнует нас меньше всего. Посмотрите-ка на кожу. Молочно-белая, с лёгким блеском, и на ней тонкий слой какого-то вещества вроде слизи. Возможно, поэтому тело так хорошо сохранилось.
Доктор продолжала тыкать и осматривать, проверяя, не найдётся ли ещё чего-нибудь неизвестного. Она взяла ручку, приподняла одно веко и тут же его отпустила.
— Господи! — вскрикнула она.
— Что?! Что там? — встревоженно спросил я.
— Посмотри сам.
Я взял ручку и снова медленно приподнял веко. Под ним оказалось ещё одно, закрывавшее всё глазное яблоко.
— Какого… хрена… — беззвучно проговорил я.
Меня было нелегко выбить из колеи, но, похоже, это был тот самый редкий случай. Придя в себя, Ковач продолжила осмотр, записывая в блокнот всё, что видела.
— Что это мы такое видим, док? — спросил Брукс с каким-то каменным спокойствием.
— Для меня это впервые, Брукс. Я за все свои шестьдесят три года не видела ничего подобного.
Я медленно и внимательно осматривал тело, пытаясь найти что-нибудь, чего не заметила и не учла наша дотошная начальница. Кое-что казалось необычным. Например, кожа на ощупь. Такая гладкая, что это было неестественно. Ни волоска ни на руках, ни на ногах. Огромные зрачки, будто расширенные навсегда. С обеих сторон шеи бороздки, как на стиральной доске. Липкая, похожая на слизь плёнка приставала к перчаткам, и я с отвращением стряхнул её с рук. Посреди моего осмотра в поле зрения появилась чья-то рука. Это был Кроули: он взял металлический щуп и тыкал им в руки и ноги, как ребёнок.
— Кроули, какого хрена ты творишь? — заорал я. — Положи щуп, придурок, мы тут все профессионалы, веди себя соответственно.
Кроули, без всяких сомнений, был зелёным новичком, только из университета. В нашу команду он попал лишь потому, что его дед был крупным инвестором нашей работы. Нам нужна была любая помощь, гранты почти иссякли.
Прошло почти час с тех пор, как мы вытащили нашего блестящего друга в безопасное место, и с другой стороны станции слышался гнев матушки-природы. Волны накатывали на берег, будто пытаясь вернуть то, что мы забрали. В ответ на горизонте грохотал гром. Не прошло и часа, как шторм разыгрался в полную силу. В самый его разгар мы потеряли радиосвязь со всеми ближайшими вышками. Спутниковые каналы замолчали, а волны били в панцирь лаборатории, как кулаки. Мы оказались отрезаны от внешнего мира, без всякой связи. Для такой свирепой погоды обычное дело.
Мы собрались в столовой, а Брукс пошёл оживлять аварийный генератор.
— Чёртов шторм, — бормотал он в конце коридора. — Хм, ну и где эта проклятая солярка?
Я слышал, как он роется в подсобке, отодвигая старые коробки и бутылки с недоиспользованными чистящими средствами.
— Ага! Попалась, зараза, — торжествующе сказал он.
Когда он выпрямился, крепко сжимая канистру, у него из носа что-то потекло. Медленно и густо. Он не задумываясь вытер это, размазав вязкую жидкость по тыльной стороне ладони. Под ним прокатился мощный толчок. БА-БУМ. БА-БУМ. Брукс упёрся рукой в стену.
— Видать, шторм прямо над нами, — сказал он, и голос его едва заметно дрожал. — Простужусь ещё в такую погоду, с моим-то чёртовым везением.
Когда он вернулся к нам, вид у него был почти разбитый, будто обратный путь отнял у него много сил. Он с тихим кряхтением опустился на стул, снова потирая нос.
— Ты как, Брукс? — спросил я.
— Никогда не любил шторма в океане, — сказал он. — Неправильно это как-то, будто две стихии дерутся, спорят, кто главнее.
Я взглянул на Мику, которая стучала по клавиатуре ноутбука, скорее всего, записывая события дня. Ковач смотрела в тёмное окно, прислушиваясь, ожидая чего-то, чему не могла подобрать названия. Кроули сидел, закинув ногу на ногу, и не отрывался от телефона. Каждый занимался своим, по-настоящему здесь не было никого из нас. Мы замёрзли, устали и были заперты наедине с чем-то, чего не понимали. Что бы мы ни подняли из глубины… Оно пришло не одно.
Как вам история?