Меня воспитывали католиком. Каждую субботу мама таскала меня в церковь исповедоваться нашему священнику, отцу Миллеру. Поначалу я это ненавидел. Но с годами полюбил это чувство: тебя простили.
С детства я мечтал стать врачом, как папа, но оценки у меня никогда не были блестящими. Получив степень бакалавра, я поехал с несколькими прихожанами нашей церкви на Гаити волонтёром в больницу. Я надеялся, что так сумею убедить Бога, что мне суждено быть врачом.
В последнюю ночь на Гаити я встал на колени у кровати и помолился, чтобы меня приняли в медицинскую школу. Всё равно в какую. «Я отдам что угодно», сказал я.
К концу года у меня на руках было письмо о зачислении. Я никогда не был так счастлив.
После ординатуры я устроился в больницу во Флориде. Женился, завёл семью. У меня была жизнь, о которой я всегда мечтал. Но когда мне перевалило за пятьдесят, всё начало рушиться.
Сначала в один год умерли оба моих родителя. На маминых похоронах в Бостоне я разговорился с отцом Миллером, который в свои восемьдесят один всё ещё вёл приход. Он дал мне свой электронный адрес и сказал, что нам стоит как-нибудь поговорить по Зуму. Он только что научился делать видеозвонки.
Позже в том же году я воспользовался его предложением. Мы стали созваниваться в Зуме каждое воскресенье вечером. Я спросил, можно ли мне исповедоваться. На исповеди я не был уже несколько десятилетий. Он сказал, что исповедовать онлайн не положено, но согласился, что Зум лучше, чем ничего. Ему первому я рассказал о своём романе с медсестрой.
— Ты женат, Чарльз, — сказал он. — Ты дал жене клятву. Обещание.
— Знаю.
— Ты должен перестать видеться с этой женщиной. И должен рассказать жене, что сделал, и молить её о прощении.
— Вы правы, отец. Так и сделаю.
Это был первый раз, когда я солгал отцу Миллеру.
Я продолжал встречаться с медсестрой. Жене ничего не сказал. Но в конце концов она сама узнала о романе и подала на развод.
Я потерял всё. Дом, дочь, свою жизнь.
Тогда отец Миллер и предложил мне снова поехать волонтёром в больницу на Гаити.
— Там сильная вспышка холеры, — сказал он. — Твоя помощь им сейчас очень пригодится.
Неделю я думал и решил ехать.
Отец Миллер дал мне адрес своего друга на Гаити, отца Туссена. Я написал ему, и он договорился, чтобы водитель встретил меня в аэропорту и отвёз в дом при миссии в Кап-Аитьене, где мне предстояло жить.
Едва мы въехали в город, я увидел больных холерой: они лежали на улице перед пастельными жёлтыми и розовыми домиками, неподвижные и безучастные, а рядом стояли вёдра, полные рвоты.
Отец Туссен ждал меня у ворот миссии. На нём была белая рубашка на пуговицах и пасторский воротничок.
— Огромное спасибо, что приехали, доктор Чарльз, — сказал он.
— Когда отец Миллер рассказал мне о вспышке холеры, мне захотелось помочь.
— Мы с отцом Миллером из Бостона были когда-то хорошими друзьями.
Мне показалось странным, что он сказал «были», но я не стал спрашивать. Просто оговорился, решил я.
Он отвёл меня в дом, где мне предстояло жить. Двор окружала бетонная стена метра в три с половиной высотой, а поверху шла колючая проволока.
Отец Туссен отдал мне ключи и пожелал спокойной ночи.
⁂
На следующее утро я спозаранку пришёл в больницу. Одна из медсестёр, Герлин, представилась мне. Молодая. Хорошенькая. Волосы заплетены в длинную косу. Она сказала, что работает в больнице последние два года.
— Пойдёмте. Покажу, где что лежит, — сказала она.
Я пошёл за ней мимо стойки регистратуры.
Коридоры были заставлены раскладушками с людьми. В палатах было ещё теснее: раскладушки стояли так плотно, что между ними едва можно было пройти.
Герлин показала мне подсобку в самом конце больницы.
— Все запасы мы держим под замком в этих шкафах, — сказала она. — Постараюсь сделать вам дубликат ключа. А пока, если что-то понадобится, говорите мне.
Потом она открыла дверь слева от шкафов и провела меня в просторную холодильную комнату, полную трупов.
— Пока держим тела здесь, — сказала она. — Пока в моргах снова не появится место.
В подсобку вбежала медсестра и выкрикнула моё имя:
— Доктор Чарльз!
— Что случилось? — спросил я.
— Мать только что принесла сына. Он очень плох.
Я пошёл за медсестрой к регистратуре.
Мальчик был маленький. Восемь лет. Почти без сознания. Сильное обезвоживание.
— Давно он такой? — спросил я у матери.
— Ему ночью было очень плохо, — сказала она. — Рвота, понос, но он ходил нормально. А утром не смог встать с кровати. Пришлось тащить его сюда.
Мальчика звали Фабрис. Я нашёл ему свободную раскладушку в одной из палат, потом нашёл вену у него на руке и подключил пакет раствора Рингера с лактатом. Целый час я внимательно за ним следил, поглядывая на пакет. Когда раствор начал заканчиваться, я попросил у Герлин ещё.
— Больше нет, — сказала она.
— То есть как?
— Осталось только две коробки раствора для питья.
— Тогда принесите мне бутылку раствора.
Она принесла. Я пытался заставить Фабриса выпить, но как только жидкость попадала в желудок, его рвало в пластиковое ведро под раскладушкой.
Его мать встала на колени, распотрошила сигарету и рассыпала табак по полу. Она заговорила по-креольски, повторяя: «Папа Легба, Аго-э».
Я спросил Герлин, что она делает.
— Молится Папе Легбе, — сказала Герлин. — Это дух вуду. Хранитель двери между этим миром и следующим.
Мать Фабриса закончила молитву и взяла сына за руку. Поцеловала его в лоб.
— Он поправится, доктор? — спросила она меня.
— Ему нужно быть сильным, — сказал я.
Я был вымотан. Герлин уходила домой и предложила меня подвезти.
Я сказал матери Фабриса, чтобы она продолжала его поить, и пообещал зайти к нему первым делом утром.
Но когда утром я вернулся в больницу, оказалось, что Фабрис умер. Рядом с раскладушкой стояла бутылка с раствором, почти полная.
⁂
На экране ноутбука появилось лицо отца Миллера. Седая борода у него стала длиннее. Глаза были красноватые.
— Больше я ничего не мог сделать, — сказал я. — Хотя будь у меня ещё несколько пакетов Рингера, может, он бы сейчас был жив.
— Ты сделал всё, что мог. Больше ни от кого и требовать нельзя.
— Я просто не понимаю, как Бог допускает такие страдания. Бедный мальчик. И его бедная мать. Она, наверное, убита горем.
Отец Миллер начал что-то говорить, но тут видео зависло.
— Вы меня слышите? — спросил я.
Звонок оборвался. Я снял наушники.
И услышал звук. Что-то скреблось в окно спальни. Я пошёл посмотреть, что там.
За окном стоял Фабрис, прижавшись лицом к стеклу. Кожа у него была серая, восковая. Глаза стали сплошь белыми.
Я попятился, но ноги подкосились, и я рухнул на пол.
— Мне очень хочется пить, доктор Чарльз, — сказал Фабрис. — Можно я зайду и выпью стакан воды?
Он пошёл к крыльцу. Дверная ручка задёргалась. Слава богу, я не забыл запереть дверь.
— Пожалуйста, — сказал Фабрис. — У меня во рту так сухо.
Наконец я сумел встать. Взял телефон и позвонил охране. Пришёл охранник, но двор к тому времени был уже пуст.
Фабрис исчез.
⁂
На следующий день в больнице я столкнулся с Герлин в ординаторской. За кофе я рассказал ей, что случилось.
— Многие гаитяне верят, что душа человека состоит из двух частей, — сказала она. — Гро Бон Анж и Ти Бон Анж. Иногда, когда человек умирает, Ти Бон Анж остаётся здесь и ищет тех, кого помнит.
Допить кофе мы с Герлин не успели. Какой-то мужчина принёс в больницу жену и звал на помощь.
Остаток дня слился в сплошной хаос. Пациенты, смерть, тающие запасы. Следующие три дня были такими же. Потом у меня было воскресенье, выходной.
В воскресенье вечером я позвонил отцу Миллеру и рассказал ему о первой неделе. О напряжении, хаосе, страданиях и о друзьях, которых я там нашёл.
— Похоже, Герлин тебе очень нравится, — сказал он.
— Очень.
— Только помни: ты на Гаити, чтобы помогать людям. Ты там не ради себя.
— Знаю, я веду себя очень профессионально. Хотя, может, как-нибудь вечером приглашу её поужинать.
Я снова услышал, как скребутся в окно. Я оглянулся.
— Всё в порядке? — спросил отец Миллер.
— Кажется, там кто-то снаружи.
Я снял наушники и пошёл в спальню. Как и в прошлый раз, за окном стоял Фабрис и смотрел на меня белыми глазами.
Я вспомнил, что Герлин рассказывала про Ти Бон Анж.
— Я не могу тебе помочь, — сказал я Фабрису. — Хотел бы, но не могу. Тебе нужно уйти.
Он провёл ногтями по стеклу.
— Мне не нужна твоя помощь, Чарльз, — сказал он. Голос у него был уже не такой, как раньше. Стал грубее. Жёстче. — Хочешь трахнуть Герлин, как трахал ту, другую медсестру?
— Ты подслушивал мой разговор с отцом Миллером?
— Я давно слушаю твои исповеди, Чарльз.
Он обошёл дом, подошёл к входной двери и попробовал её открыть.
— Ты лжец, — сказал он мне. — Изменник. Бедная твоя жена. Бедная дочь. Ради чего ты разрушил семью? Потому что не мог удержать член в штанах? А потом приезжаешь на Гаити играть в спасителя. Прикидываться добрым врачом-христианином и искупать вину. — Он рассмеялся. — Ты многих одурачил, но меня тебе не одурачить. Я прекрасно знаю, кто ты такой.
Я подошёл к двери и посмотрел в глазок. Фабрис смотрел на меня своими белыми, как яичный белок, глазами.
— Ты ведь не Фабрис? — спросил я. — Ты дьявол. Демон.
Он снова засмеялся.
Я сел на диван в гостиной. Зажал уши руками и закрыл глаза.
— Просто оставь меня в покое, — сказал я. — Пожалуйста, уходи.
Он ещё какое-то время смеялся, а потом ушёл.
Я попытался перезвонить отцу Миллеру, но он не ответил.
Я опустил жалюзи и перетащил матрас в коридор, подальше от окон, и спал там.
⁂
В понедельник я нашёл Герлин в ординаторской.
— Он вчера снова приходил, — сказал я ей. — Но на этот раз это был не Фабрис. Выглядел как Фабрис, но это был кто-то другой. И он знал обо мне такое, что знаем только я и мой священник.
Герлин положила руку мне на плечо.
— Вы в порядке? Я понимаю, последние дни были тяжёлыми.
— Я в порядке. Я не схожу с ума, ничего такого. Просто…
Не успел я договорить, как в ординаторскую зашла другая медсестра и попросила помощи.
Следующие несколько часов я бегал от одного пациента к другому. Только в два часа дня мне наконец удалось сесть и что-нибудь поесть.
— Пришёл отец Туссен, — сказала мне медсестра. — Если у вас есть время, он хотел бы с вами поговорить.
Я нашёл его в приёмной. На нём была всё та же белая рубашка.
— Говорят, вы прекрасно работаете, — сказал он. — Все тут не знают, что будут делать, когда вы вернётесь домой во Флориду. Вы точно не можете остаться подольше?
— Хотел бы, но вряд ли моя больница во Флориде даст мне ещё отпуск.
— Во Флориде ведь хорошо, правда? Я бы с удовольствием как-нибудь туда съездил. Я не был в Штатах с похорон отца Миллера два года назад.
— Его похорон? Что вы имеете в виду?
— У него нашли рак желудка. В больнице поздно заметили, и болезнь развивалась быстро.
Меня затошнило. Я перестал слышать, что говорит отец Туссен.
— Простите. Мне нужно идти.
Я, пошатываясь, дошёл до туалета и встал на колени перед унитазом.
На маминых похоронах отец Миллер был бледен, но ни словом не обмолвился о раке. Неужели он и правда умер вскоре после этого? А если так, с кем я всё это время разговаривал в Зуме? Кто предложил мне поехать волонтёром на Гаити?
— Доктор Чарльз, вы там? — спросила Герлин.
— Да. Минутку, пожалуйста.
— Нам нужна ваша помощь. Девочка почти не дышит.
Всё нормально, сказал я себе. Отец Миллер не умер. Отец Туссен, наверное, просто путает его с каким-то другим знакомым священником. Мы потом оба над этим посмеёмся.
Я вышел из туалета и пошёл с Герлин к регистратуре.
Я сделал для девочки всё, что мог, а потом обошёл остальных пациентов. Я потерял счёт времени. Было почти девять вечера, когда я заметил, что мужчина в третьей палате умер.
Я нашёл Герлин и попросил помочь перенести тело. Мы отвезли раскладушку в холодильную комнату и опустили её. Герлин взяла мужчину за ноги, я за плечи, мы переложили его на пол и накрыли одеялом.
Дверь у нас за спиной захлопнулась.
— Что это было? — спросил я.
— Сквозняк, — сказала Герлин. — Наверное, дверь захлопнуло.
Пока она шла к двери, один из трупов у дальней стены встал. Одеяло, которым он был накрыт, упало на пол.
— Герлин! — закричал я.
Я оглянулся на неё, но её уже не было.
Труп пошёл ко мне.
Это был Фабрис.
Я попятился и чуть не споткнулся об одно из тел на полу.
— Что тебе от меня нужно? — спросил я.
— Я пришёл за твоей душой.
Я прижался спиной к стене и стал понемногу продвигаться к двери. Попробовал её открыть, но она была заперта.
— Помнишь обещание, которое ты дал, когда был на Гаити в прошлый раз? — спросил Фабрис. — «Я отдам что угодно», сказал ты. И я дал тебе то, чего ты хотел. Я исполнил все твои мечты. Без меня у тебя не было бы ни шанса.
Молитва. Так вот кто на неё ответил. Не Бог.
— Отец Миллер умер? Я всё это время говорил с тобой?
— Исповедоваться в Зуме не положено. Слишком легко подслушать всяким другим. Тебя никто не предупреждал?
За спиной у Фабриса появился мужчина. Высокий, худой. В длинном тёмном пальто, с тростью.
Он протянул ко мне руку.
— Пойдём со мной, Чарльз, — сказал он.
Я сполз на пол.
— Господи, помоги мне. Прости мне все мои грехи. Прости за всё дурное, что я когда-либо сделал.
Мужчина встал надо мной. Он положил ладонь мне на грудь, а потом вонзил пальцы мне в рёбра и переломил их.
Я закричал от боли. Из груди хлынула кровь.
Он засунул руку внутрь и стал ощупывать мои органы. Сердце, лёгкие, печень. Когда он наконец вытащил руку, в ней была светящаяся искорка.
Он положил искорку в глиняный кувшинчик. Потом убрал кувшинчик в карман пальто, открыл запертую дверь и ушёл.
Я встал и ощупал грудь. Крови больше не было, но дыра осталась, и в ней билось моё сердце.
Я вышел из холодильной комнаты и пошёл обратно к регистратуре. Я услышал, как Герлин выкрикивает моё имя.
— Куда вы пропали? — спросила она. — Просто взяли и исчезли.
— Я всё это время был в холодильной комнате.
— Не может быть.
— Я видел человека в пальто и с тростью. Он залез мне в грудь и вынул искорку.
Я расстегнул рубашку и показал ей своё сердце. Она побледнела.
— Калфу.
— Мне нехорошо.
Стены завертелись вокруг меня. Герлин помогла мне дойти до ординаторской. Я сел на стул, но тут ординаторская вдруг исчезла. Я оказался в темноте. В полной, бесконечной черноте.
— Герлин, куда ты делась? — закричал я.
Вспыхнул свет, и я снова оказался в ординаторской.
— Мне нужно отвезти вас к священнику, — сказала Герлин.
— К отцу Туссену?
— Не к католическому.
Она помогла мне встать и довела до своей машины. Мы выехали из Кап-Аитьена и поехали по шоссе.
В глазах снова вспыхнул свет. На мгновение я опять оказался в темноте, но потом услышал, как Герлин зовёт меня по имени.
Мы остановились возле деревянной хижины и нескольких проволочных клеток с курами.
Из хижины выбежал жрец. На нём было красное одеяние и десятки бус.
— Он врач из моей больницы, — сказала Герлин. — По-моему, Калфу забрал его Ти Бон Анж. На прошлой неделе у нас в больнице умер мальчик, Фабрис. Перед смертью его мать взывала к Папе Легбе. С тех пор мальчик приходит к окну доктора.
В глазах снова вспыхнул свет. В следующий миг я уже сидел в хижине на полу напротив жреца.
— Калфу давно тебя ждал, — сказал он мне. — Когда мать мальчика воззвала к Папе Легбе, она открыла Калфу путь в этот мир. Легба не единственный, кто стоит на перекрёстке.
За спиной у жреца стоял Калфу, и глаза его горели красным.
— Как мне вернуть свою душу? — спросил я жреца.
— Тебе придётся с ним обменяться.
— Чего он хочет?
— Об этом спроси его сам.
Жрец встал и вышел из хижины. Калфу сел на его место.
Я перекрестился.
— Я знаю, кто ты, сатана, — сказал я. — Я тебе ничего не предлагал. Ты мне лжёшь.
— Мне незачем тебе лгать. Ты попросил о сделке, и я её принял. Если хочешь вернуть свою душу, отдай мне взамен другую. Согласен?
Он протянул руку.
Я её пожал.
Когда я посмотрел на свою грудь, дыра затянулась. Остались только пять толстых шрамов. По шраму на каждое место, где пальцы Калфу проломили мне рёбра.
⁂
Через две недели в больницу принесла сына другая мать. Как и Фабрис, мальчик был истощённый, с запавшими глазами, при смерти от холеры. И на вид примерно того же возраста, что Фабрис. Может, чуть постарше. Но в отличие от Фабриса он быстро пошёл на поправку. Через несколько дней после того, как его принесли, он уже разговаривал. Даже улыбался. А потом мне позвонил Калфу с лицом отца Миллера. Ему нужен был мальчик. Таков был обмен.
Душа за душу, сказал он.
На следующую ночь, перед самым рассветом, когда обход делали всего несколько медсестёр, я вкатил раскладушку мальчика в подсобку. Он не проснулся. Я нашёл тяжёлое одеяло и прижал его к лицу мальчика. Он немного побился, брыкаясь и царапая мне руки, а потом затих.
Я позвал Герлин.
— Заметил на обходе, что он умер, — сказал я.
Она странно на меня посмотрела, но она уже повидала столько смертей, что не стала ни о чём спрашивать.
Мы отнесли мальчика в холодильную комнату и положили на пол.
— Вы так и не рассказали, что было, когда вы остались один в той хижине, — сказала Герлин.
— Мы с Калфу заключили сделку, — сказал я ей. — Но если я расскажу какую, она перестанет действовать.
Неделю я думал и решил вернуться домой, во Флориду. Я всем в больнице соврал. Сказал, что дома кое-что случилось, и уехал на месяц раньше. А на самом деле мне просто нужно было оттуда убраться.
Прошло три года. Тупая боль в груди наконец прошла. Прошли и кошмары о той холодной, пустой темноте. Но вина осталась и грызёт меня изнутри. Вина и шрамы.
В больнице каждый раз, когда я вижу мёртвое тело, я до сих пор бросаю все дела, сую руку под рубашку и вдавливаю пальцы в шрамы на груди. И снова всё вспоминаю.
Как Калфу лезет мне в грудь и вынимает ту прекрасную искорку.
Я знаю, что исповедоваться онлайн не положено. Знаю, что меня может слушать кто угодно. Но мне больше некому рассказать, а мне нужно, чтобы кто-то меня простил.
Вы ведь можете простить что угодно, правда? Лишь бы я раскаивался? Потому что я раскаиваюсь. Я стою на коленях и клянусь вам, что мне очень, очень жаль, что я это сделал.
Как вам история?