Я никогда не был один в темноте

Мне двадцать лет, и я до сих пор боюсь темноты. Хотя это не совсем точно: по-настоящему темноты как таковой не боится никто.

Этот первобытный страх рождается из того, что не знаешь, что там. Когда темнеет и ты перестаёшь видеть, мозг начинает сам придумывать, что может скрываться вокруг. Какими бы неправдоподобными ни были эти догадки, они пугают. Они громоздятся одна на другую и не отпускают, пока ты не окажешься «в безопасности», на свету, и снова не начнёшь видеть. Но даже тогда эти мысли так и остаются где-то на задворках сознания.

Многие скажут, что я преувеличиваю. Для большинства страх темноты — это то, что перерастаешь в раннем детстве. Только большинство не пережило в детстве того, что пережил я.

Когда я был маленьким, мы жили в старом доме. Он был довольно большой и снаружи выглядел симпатично, но внутри было видно, сколько ему лет. Деревянные полы скрипели, на потолке на кухне виднелись деревянные балки, и в доме стоял очень особенный запах, который трудно описать словами, но который сразу чувствуешь, если долго не был дома. Проводка была устаревшая, так что свет мог вырубиться даже от небольшой грозы. А высокие деревья вокруг дома только всё усугубляли.

В детстве хуже всего были грозы. Если гремело, свет почти наверняка отключали, и меня это наполняло ужасом. К тому же от громких раскатов грома я всегда подпрыгивал.

Самое неприятное в отключениях было то, каким странным становился дом. Мебель будто передвигалась: то стул повёрнут к стене, а не к столу, то ровно висевшие рамки с фотографиями чуть перекосились. Иногда, когда свет давали, всё так и оставалось, и я сразу это замечал. А иногда всё возвращалось на место, и я знал, что вещи двигались, только потому, что натыкался на них, пробираясь на ощупь через тёмный дом в поисках фонариков, с которыми играл днём и которые куда-то задевал.

А ещё был звук, который я слышал перед тем, как всё начинало сдвигаться. Сначала он был похож на скрип половиц, только чуть протяжнее. А когда в доме что-то начинало меняться, скрип становился ритмичнее, почти как трещотка гаечного ключа.

Страннее всего было то, что иногда, когда не было света и я искал фонарики, которые так и не находились, я чувствовал слабый, тошнотворно сладкий запах. Он всегда сопровождался этим щёлканьем, хотя слыша щелчки, я чувствовал запах не всегда.

Всё это меня пугало, но вскоре после того, как давали свет, я об этом забывал. Когда я пытался рассказать родителям, они только отмахивались. Как только выключался свет, они всегда ложились спать, так что ничего странного не замечали.

Это стало почти ритуалом. Вырубался свет, я бесцельно бродил в поисках фонариков, а потом дом начинал скрипеть и потрескивать, пока не давали свет. Так что я просто перестал обращать на это внимание.

По крайней мере, до той ночи, когда мне было восемь и не обращать внимания уже не получилось.

Я сидел на диване, играл в приставку и слушал музыку на своём iPod Touch. Через какое-то время родители велели мне поставить игру на паузу, чтобы съездить за ужином. Хотя на улице было темно и до этого была сильная гроза, к тому времени она почти стихла, так что я не волновался. К тому же я очень увлёкся игрой и упросил оставить меня дома. В конце концов родители решили, что из-за этого не стоит ругаться, ведь они уезжали ненадолго, и разрешили мне остаться.

Но вскоре после их отъезда вырубился свет.

Я больше разозлился, чем испугался, но быстро успокоился и начал свой обычный обход в поисках фонариков. Жалко, что я не поставил айпод на зарядку, был бы хоть какой-то свет, но днём я всегда забывал его заряжать и ставил только перед сном. А теперь света не было, и на айподе оставалось четыре процента, так что тратить батарею точно не хотелось.

Я услышал скрип, а потом щёлканье, но меня это уже не особо беспокоило. К тому времени я решил, что это просто дом шумит. Я натыкался на стулья и стены, пока не наткнулся на что-то вроде шеста. Я ощупал его и понял, что это кухонный стол, только перевёрнутый вверх ногами, и меня охватил ужас.

До сих пор я мог объяснить все странности. Перекосилась картина? Может, я слишком топал в темноте. Стул повёрнут не туда? Наверное, сам так оставил. Но кухонный стол вверх ногами? Тут объяснения у меня не было.

И я в панике стал пробираться обратно к дивану.

Я решил, что просто посижу на диване, пока не вернутся родители. Скоро они должны быть. Мне было слишком страшно делать что-то ещё. Казалось, прошла целая вечность, пока я добрался до дивана и сел, но сразу стало ясно: что-то не так. Он был ледяной и на ощупь кожаный. А у нас не было кожаного дивана. Все наши диваны были обтянуты тканью. Моё безопасное место больше не казалось безопасным, и я тут же вскочил.

Пол под босыми ногами был мягкий. На секунду это даже успокоило, пока я не задумался. Почему пол мягкий? У нас всегда был жёсткий деревянный пол, который скрипел.

ПОЧЕМУ ОН МЯГКИЙ?

Я нагнулся и пощупал пол руками.

Это был ковролин.

Ладно, стол — это странно, но я хотя бы знал, что стол там стоял. А диван? Может, меня просто так выбила из колеи история со столом, что мне мерещилось. Но ковролин? У меня в голове не было ничего, что могло бы объяснить, откуда на моём деревянном полу взялся ковролин.

Меня охватил ужас. Ничего не сходилось, а я был совсем один, без света, и понятия не имел, что делать.

Я заплакал.

Я никак не мог перестать, пока не услышал кое-что новое. Не привычный скрип и щёлканье.

Это было похоже на машину.

Облегчение было огромным. Родители вернулись, и мне не придётся разбираться с этим одному.

Но машина не остановилась. Она проехала прямо мимо дома. И пока она проезжала, свет фар скользнул по комнате. Комната выглядела больше, чем раньше, а стены были не того цвета. Мы с мамой сами красили их в розовый, а теперь они казались почти зелёными.

А там, в дальнем углу, куда свет едва доставал, я мельком увидел что-то похожее на собаку, прежде чем машина уехала и свет быстро исчез.

Я замер.

У нас нет собаки.

Можно подобрать столько слов, но ни одно не передаст, каково это: увидеть в полумраке такой силуэт, а потом снова оказаться в кромешной темноте.

Больше я не выдержал. Я нашарил айпод и включил фонарик, чтобы разглядеть, что это за… штука.

Когда я посветил на неё, меня охватил ужас. Это был спутанный клубок ног. Ног у неё было как будто на одну больше, чем нужно, чтобы хоть отдалённо сойти за что-то естественное.

Ни ступней, ни лап, ничего хоть сколько-нибудь звериного. Только заострённые обрубки, как у насекомого. А кожа… казалось, она светится в свете айпода, но она не светилась. Просто была прозрачной, призрачной. Даже от моего слабого света она блестела.

Голова у неё была человеческой формы, но лицо…

Там, где должны быть глаза, зияли две пустые дыры, которые глотали свет айпода, не оставляя ничего, кроме пустоты.

А потом улыбка. Боже, эта улыбка.

Кроваво-красные губы растянулись в невозможно широкой, разинутой улыбке, от которой она казалась весёлой. Сквозь открытый рот виднелись ряды и ряды зубов, уходивших дальше, чем доставал мой свет. Острые, зазубренные жёлтые зубы, жутко налезавшие друг на друга так, как не бывает.

Через мгновение после того, как на неё упал свет, голова чуть наклонилась, и улыбка стала ещё страшнее. Щёлканье и скрип прекратились, а вместо них раздалось низкое жужжание. Будто зубы вращались у неё во рту, как ножи блендера, перемалывая друг друга.

Она медленно поползла ко мне, и ноги у неё выгибались назад и заплетались одна за другую. Ни одна нога не двигалась в лад с другими. Одни волочились под ней, другие совсем безжизненно свисали по бокам.

Она подбиралась всё ближе. Разум кричал: беги и кричи, — но тело не слушалось. Я окаменел. Всё, на что меня хватило, — тихий всхлип.

А потом… ничего.

Батарейка сдохла.

Всё, что я слышал, — как она медленно волочит конечности по ставшему ковровым полу и это низкое жужжание. Я знал, что она подбирается ближе. Когда она приблизилась, я почувствовал на лице её горячее дыхание, и запах был тошнотворно сладким.

Я почувствовал, как три из её многочисленных конечностей неуклюже обвились вокруг меня, дыхание стало ещё горячее и слаще, а пасть раскрылась шире. Я почувствовал, как её зубы упираются мне в макушку. Когда она начала сжимать челюсти, я зажмурился и почувствовал жгучую боль.

А потом снова ничего.

Я медленно открыл глаза.

Свет дали.

Всё было как обычно, кроме полов. На них так и лежал ковролин.

Я услышал, как открылась входная дверь. Родители вернулись.

Увидев меня, мама закричала, подбежала и обняла меня, спрашивая, всё ли со мной в порядке. Я и не заметил, как сильно у меня кровоточит голова. Я ничего не сказал. Только вцепился в мамину руку изо всех сил и не отпускал.

Родители отнесли меня в машину и отвезли в больницу. Выглядело всё гораздо хуже, чем было на самом деле. Порезы от зубов этой штуки оказались неглубокими. Мне просто перевязали голову, и мы поехали домой.

Дома мы легли спать. Ту ночь я спал в их кровати.

Утром мама спросила, что случилось, и я сбивчиво рассказал про стулья, стол, диван, ковролин и про неё. Но родители, похоже, не понимали, и я рассказал ещё раз, медленнее, плача. Мама обняла меня, а потом сказала, что полы никогда не были деревянными. Ковролин постелили ещё до моего рождения.

Я был потрясён. Я сказал ей, что она ошибается, и рассказал про старые скрипучие полы. Она только сказала: «Хорошо», — тепло улыбнулась и обняла меня. Мне стало легче.

После той ночи я наотрез отказывался оставаться один. Я не отпускал маму даже в другую комнату без себя. Так с тех пор и повелось. Мне неважно, кто это: друг, кто-то из родных или моя девушка. Каким бы мелким ни было дело, днём или ночью, мне нужно, чтобы кто-то был рядом.

Сейчас, через двенадцать лет после той ночи, я до сих пор просыпаюсь от кошмаров, в которых меня пожирает та тварь. Я пытался объяснить это своей девушке. Она знает, что со мной случилось что-то страшное. У меня на голове до сих пор шрамы, это доказывают, и она знает, что я не могу оставаться один.

Мы с ней переехали далеко от дома, где я вырос, в горы.

Но она хочет, чтобы я с этим справился, поэтому упросила меня остаться дома, пока она съездит за ужином, сказав, что если я не попробую, то никогда не избавлюсь от этого страха. Звучало разумно. Я до ужаса боялся остаться один, но любил её больше всего на свете, и, раз для неё это важно, был готов попробовать. Я сказал «ладно», и она уехала.

Вскоре после её отъезда вырубился свет.

Связи здесь нет, так что я даже позвонить ей не могу.

Я написал это на телефоне, потому что услышал скрип и подумал, что это просто дом оседает.

Но скрип только что сменился щёлканьем.