Щёлкнув садовыми ножницами, я срезал увядшую белую лилию с ветки одного из множества букетов, окружавших гроб некоего пастора Грейвза. Я двинулся дальше, от цветка к цветку, повторяя то же самое с розами и гвоздиками, пока не исчезли всякие следы гнили. Отступив на пару шагов, я оглядел свою работу и улыбнулся. Гроб стоял точно по центру, а обрамляющие букеты, теперь очищенные от малейших изъянов, идеально симметрично расходились по обе стороны. Я прошёл в глубь часовни и закрыл входные двери, а потом вернулся к мистеру Грейвзу. Скрюченный старик, лежавший передо мной, прожил долгую жизнь и умер в почтенные девяносто лет. Было немного странно принимать пастора в часовне похоронного бюро, но, судя по слухам, церковь «Свет Зари» была не то чтобы цветущим оплотом веры. Клан Грейвзов составлял почти половину прихода, и, судя по всему, эти люди были не из тех, кто считает, что «Бог есть любовь». Когда их патриарх покинул кафедру, остальная семья мало-помалу последовала за ним. Вскоре молельный дом закрылся. Даже теперь, в вечных объятиях смерти, на лице мистера Грейвза читались следы застывшей гримасы, в которой было больше ярости, чем покоя.
Я и сам поморщился, разглядывая угрюмое лицо покойного проповедника. У нас работал выдающийся бальзамировщик, но суровая правда жизни в том, что на некоторых людей просто неприятно смотреть. К сожалению, мистер Грейвз попадал в эту категорию точно в яблочко. Но работа есть работа, а я гордился тем, как работает наше бюро. Беглый взгляд на часы сказал мне, что время прощания уже подошло. Остальные сотрудники вот-вот присоединятся ко мне, чтобы подготовиться к ранним гостям, так что моё время наедине с этим человеком подходило к концу. Я ещё раз оглянулся, убедился, что двери часовни по-прежнему закрыты, потом наклонился и долго, обстоятельно лизнул мистера Грейвза в лоб.
У мёртвых нет вкуса, и всё же я не могу сдержать дрожь, когда мой язык скользит по морщинам на лбу пастора. Есть в этом какая-то жёсткость, которая давит навстречу, псевдосопротивление моим действиям, и холодное влажное ощущение, будто я лижу сырое тесто. Каждый раз всё по-разному, и никогда — приятно.
А теперь, дорогой читатель, мне нужно остановиться и подчеркнуть одну важную вещь. Я не извращенец, не дегенерат, и, насколько мне известно, у меня нет никаких психических отклонений. Думайте что хотите, но я не сумасшедший. Я профессионал, который из кожи вон лезет, чтобы оказать услугу как можно лучше, используя дары, которыми вселенная сочла нужным меня наделить. Если говорить прямо: я вижу мёртвых. Мне всё равно, что вы обо мне подумаете теперь, когда это открылось, потому что это всего лишь факт. Я вижу мёртвых, и иногда мёртвые видят меня.
В детстве я был не самым сообразительным ребёнком в округе. Не то чтобы тупым, но, глядя на нарядную урну на каминной полке с именем моей покойной бабушки Миртл, я думал только об одном: банка с печеньем. Да, она стояла в гостиной, далеко от кухни, и порошок внутри был не похож ни на один сахар, что я видел; и всё же банки такой формы — для сладостей. Это знал любой ребёнок. Так что вопреки всем очевидным доводам я зачерпнул горсть порошка и сунул в рот, ожидая, что язык обволочёт сладкая сахарная глазурь. Горькая меловая пыль, которой я вместо этого подавился, была потрясением для организма — но не таким, как то, что случилось потом.
«Джейми! Поставь меня на место! Скверный мальчишка!» — проскрипел пронзительный голос у меня за спиной.
Я обернулся и увидел бабушку Миртл, стоящую в гостиной в том же фиолетовом выходном платье, в котором её кремировали; кожа у неё была бледной, мертвенно-белой. Она умерла несколько месяцев назад, а вот стояла тут, ясная как день, и застукала меня с поличным за поеданием своих останков.
Я закричал. Урна, которую я от неожиданности отшвырнул, грохнулась на пол и разлетелась на кучу мелких осколков. Кусочки глины смешались с бабушкиным прахом и взметнулись в воздух пухлым облачком.
Родители нашли меня свернувшимся в клубок, со слезами на глазах. Я что-то лепетал и показывал на призрак в комнате, но маму заботили только рассыпавшиеся теперь останки её горячо любимой матери, а призрачную бабушку, в свою очередь, заботили осколки её драгоценной урны.
Бабушка кричала на меня. Мама плакала. Папа в итоге отшлёпал меня и отправил в комнату. Ни один из них не видел бабушку и не поверил мне, когда я сказал, что вижу. Не самое счастливое из главных детских воспоминаний. Можно сказать, оно оставило неизгладимый след.
Мне очень быстро стало ясно, что говорить о том, что видишь призраков, — дело неодобряемое. К раннему подростковому возрасту прошло уже несколько лет с тех пор, как я упоминал тот случай, но он всё равно засел у меня в голове и не давал спать по ночам. Событие, изменившее жизнь, о котором я не мог ни рассказать, ни повторить его. По крайней мере, пока не встретил Билли.
Отец Билли был дальнобойщиком, который совершил несчастливую ошибку — оказался слишком надёжным. Компания выжимала из него все соки, и однажды ночью это его настигло. Он уснул за рулём и теперь вечно покоился на каминной полке. Я приметил урну в первый же раз, когда пришёл к Билли домой. Воспоминания детства крутились у меня в голове по кругу. Когда я наконец остался у Билли с ночёвкой, решение уже было принято. Как только я убедился, что приятель уснул, я прокрался в гостиную и попробовал.
На этот раз я не закричал, и призрак тоже. Отец Билли был не таким чопорным, как бабушка Миртл. Он просто сидел в большом кресле-качалке, которое, как я предположил, когда-то было его оазисом покоя. Даже мёртвый, он выглядел таким усталым. Какое-то время я просто стоял молча, пока он тихо покачивался. Это было как во сне. Через минуту качание замедлилось, и он грустно мне улыбнулся.
«Если сможешь, всегда будь хорошим другом моему мальчику. Знаю, с ним непросто».
А потом он исчез.
Мрачное лицо мистера Грейвза смотрело на меня, пока я перекатывал язык во рту, пытаясь избавиться от липкого ощущения его плоти. Я посмотрел на обручальное кольцо на руке и подумал о той ночи с отцом Билли. Оказалось, я стал больше чем просто хорошим другом. По телу прокатилась волна отвращения. Мистер Грейвз явно не разделял моих взглядов на любовь и брак. Ничего, переживёт. Через четыре часа я закрою крышку гроба, и ему больше никогда не выпадет неудовольствие иметь со мной дело. А пока мне нужно было провести похороны.
Та ночь в гостиной Билли изменила течение моего будущего. Достаточно было усталой улыбки его отца и тех прощальных слов. Я знал, что должен как-то употребить свой дар на благо, но мне понадобилось время, чтобы разобраться в тонкостях. Был ли я эмпатом? Не совсем. Медиумом? Возможно. Так или иначе, эта связь с мёртвыми была связана с моим ртом. Проглатывание заходило чуть слишком далеко. Поедание трупа всегда приводило к полноценному явлению призрака, и не все они оказывались сговорчивыми. После некоторых опытов я выяснил, что более лёгкий подход — скажем, лизнуть — даёт более смирный результат. Облизав труп, я получал проблеск мыслей и чувств покойного. Знать, что именно сказать скорбящему близкому, — вот что решает всё, когда прощаешься. Я использовал эти внутренние сведения, чтобы дарить утешительные слова тем, кто остался. Честно говоря, когда произносишь это вслух, звучит по-детски. Вот я, возможно, единственный человек на свете, кто по-настоящему видит мёртвых, — и хочу использовать это на уровне «успокоить плачущего ребёнка»:
«Бабушка тебя любит».
Может, мне стоило пытаться делать больше, но мне это казалось правильным.
Клан Грейвзов был таким же угрюмым, как их усопший патриарх. Мужчины в пыльных костюмах, с кожей в пигментных пятнах. Женщины с впалыми лицами, в платьях из мешковины, — я будто оказался среди секты. Все они выглядели печальными, но казалось, что это просто их обычное состояние, а не следствие траура. Мистер Грейвз явно не питал любви к своей пастве. Пока мужчины и женщины проходили мимо гроба, по телу у меня разливались чувства превосходства и подозрительности. Старик и правда был всего лишь злобным проповедником, извергавшим проповеди об огне и сере на семью, которую держал в полном презрении. Не столько предупреждал их о будущем, которое они, по его мнению, заслужили, сколько дразнил им. Обычно к этому моменту я уже что-то получал — какую-то крупицу понимания или эмоцию, которая позволила бы мне перекинуть мост между жизнью и смертью и подарить скорбящим миг покоя, но этот дух был вялым и пустым. Я не чувствовал ничего, кроме презрения. А потом к передней части гроба, зажатая под мышкой у женщины с суровым лицом, была подтащена маленькая девочка.
Похоть. Господство. Власть. Смерть. Погибель. Волна эмоций обрушилась на меня и грозила утопить в своём вале. Дыхание перехватило от эрекции, которая, как я чувствовал, набухала у меня в штанах. Подступила желчь, моё собственное отвращение вскинулось на мою защиту. Боже мой. Ей ведь не больше двенадцати. Я попытался отвести взгляд, но почувствовал, как холодная скрюченная рука обхватила мне горло. Костлявые кончики пальцев сдавили шею по бокам, и я ощутил, как ломкие ногти оттягивают мне веки, заставляя смотреть в глаза маленькой девочке. За её спиной без всякой формы нависла тёмная фигура — если не считать ряда широких гнилых зубов, изогнувшихся в жёлтой ухмылке.
Я почувствовал, как мир вокруг темнеет, комната растворяется и складывается заново. Подвал, может, погреб, без единого источника света, кроме мерцания свечи. Прямо по центру стоял дряхлый пастор, ведя девочку за руку к продавленному матрасу, который занимал в остальном пустой подвал. Я снова почувствовал пальцы, впившиеся мне в позвоночник и подавляющие мою волю. Я стоял навытяжку, как марионетка. Рядом со мной, так же завороженная, стояла женщина с суровым лицом. Мы смотрели, безмолвные наблюдатели из тени. Я слышал, как мистер Грейвз говорит на языке, которого я не мог разобрать. Я видел, как тень, которую он отбрасывал на стену, превращается во что-то чужое. Я смотрел, как он врывается в эту девочку с яростью, невозможной для девяностолетнего старика, и, видит Бог, я видел семя, которому суждено было прорвать себе путь обратно из неё.
Сейчас я плачу. Неудержимые слёзы текут по лицу взрослого мужчины с эрекцией, а лица Грейвзов остаются неизменными, пока я выхожу из зала. Тень размножилась, она нависает над каждым в своей пастве. Глаз нет, а она видит. Ряды гнилых зубов проворачиваются в пустоте, провожая моё отступление. Легион. Двое ошарашенных сотрудников смотрят, как я вылетаю из дверей зала. Я знаю, они мне не верят, когда я говорю, что мне стало плохо, но у них хватает такта подменить меня и досмотреть за прощанием. Часы тянутся как эпохи, пока я лепечу и булькаю, как плачущий младенец. Сквозь мутную пелену я смотрю на парковку. Один за другим Грейвзы начинают выходить. В конце концов женщина с суровым лицом и девочка уезжают на старом фермерском пикапе. Тень за спиной ребёнка наконец растаяла. Они не замечают, как я еду следом.
Кремационная печь «Феникс-1» вмещает полтонны человеческих останков и работает при температуре до 980 °C. Даже в самом помещении вокруг печи стоит зной. Мои слёзы почти высохли перед лицом этого жара. Направляющие ролики на этой модели превосходны, и я без посторонней помощи легко задвигаю дрожащий мешок в печь. Даже сквозь толстые металлические стенки и рёв горелок я слышу крик. Я говорю себе, что это лишь на миг. Мгновение ока. Единовременный взнос мучительной боли, прежде чем нервные окончания выгорят в ничто и тело больше никогда не почувствует страдания. Просто издержки ремесла. Уж наверное, если бы она знала, какая участь её ждала, она приняла бы это как милость. Я молился, чтобы огонь моей печи очистил её от паразита, которого в неё насильно вложили. Чтобы небеса разверзлись и приняли её со всей благодатью, подобающей жертвенному агнцу, которому пришлось умереть ради мира.
Печи потребовалось чуть меньше двух часов, чтобы полностью обработать тело, и я простоял перед дверцей каждую секунду. Её пепел был всё ещё горячим на ощупь и обжёг мне язык, когда я зачерпнул горсть в рот. Я с трудом проглотил зернистую пыль и снова вывел печь на рабочую температуру.
Что бы ни случилось дальше, я виновен. Если вы это читаете, пусть это послужит моим признанием.
Рядом со мной начал складываться призрак, и комнату наполнил смрад палёных волос и горелой плоти. На этот раз я по своей воле посмотрел ей в глаза и произнёс свою последнюю волю.
«Ты ничего этого не заслужила. Мне так жаль. Делай что хочешь».
Я лёг на ролики и стал ждать.