Соседа по квартире, Шона, я нашёл через объявление в интернете. За десятиминутный осмотр квартиры он показался мне нормальным парнем.
Через несколько месяцев стало ясно, что он алкоголик. Слишком уж много бутылок из-под водки за слишком короткое время оказывалось у мусорки.
А потом как-то днём я оставил в раковине пару немытых тарелок. Шон пришёл домой и взбесился. Назвал меня пассивно-агрессивным. Сказал, что я считаю его тряпкой. Потом объявил, что он-то не пассивно-агрессивный, а «агрессивно-агрессивный», и доказал это списком оскорблений, которые я повторять не буду.
С тех пор мы ни разу не разговаривали вслух. Аренда, мусор, вайфай, всё через сообщения, хотя его спальня и моя за одной стеной.
Тут надо понимать, как устроена квартира. Это «вагон»: один длинный коридор, а от него комнаты. Спереди назад: гостиная, ванная, комната Шона, моя комната, кухня. Всё в одну линию.
Коридор узкий. Если двое встречаются, кто-то поворачивается боком и протискивается мимо. Теперь это худшие три секунды моего дня. Я смотрю в пол, разворачиваю плечо, задерживаю дыхание. Я уже несколько месяцев не смотрел Шону в лицо.
В эти выходные я проснулся около двух ночи, потому что захотел в туалет. Свет в коридоре я никогда не включаю. Иду на ощупь, ведя правой рукой по стене.
Через пять шагов коридор стал теснее.
Знаете, как в темноте чувствуешь, что кто-то стоит слишком близко, за секунду до того, как он тебя коснётся? Вот это. А потом плечо к моему плечу. Бедро. Рука, скользнувшая по моей руке, когда он развернулся боком, чтобы пройти, точно так же, как мы всегда это делаем.
Я заорал. Коротко, высоко, по-дурацки. Ничего необычного, но я не ожидал столкнуться с ним так поздно, в кромешной темноте.
Шон даже не вздрогнул. Ни «извини», ничего. Он просто пошёл дальше, ровно и неторопливо, в сторону кухни.
Мне стало стыдно, потом досадно. Потом я вспомнил, что мы больше не разговариваем, и пошёл в туалет.
Когда я вышел, на кухне горел свет, и по половицам тянулась длинная жёлтая полоса. Сначала я проверил телефон. Я заряжаю его в гостиной, потому что розетка у меня в комнате спалила материнку на моём прошлом айфоне. 2:09. Заряжается. Я подумал, не взять ли его с собой. И оставил.
Об этом я буду думать до конца жизни.
Я пошёл на свет, мимо двери Шона, и расшатанная половица, как всегда, скрипнула у меня под ногой. Тогда-то я и начал слышать кухню.
Шон в два часа ночи — это не тихо. Странный шум с кухни для нас обычная ночь. Так что я был раздражён, а не напуган.
Сначала холодильник. Он открылся и так и остался открытым. Целую минуту гудел компрессор, будто кто-то стоял перед ним и впитывал холод. Потом дверца закрылась. Мягко. Тихий щелчок.
Потом кран. Не так, будто наливали стакан. Тонкая струйка била в пустую раковину, слишком уж долго.
Я лёг в кровать. Дверь не запер. Я её никогда не запираю.
Моя комната за одной стеной с кухней, так что я слышал всё.
Под шум воды кто-то низко мычал. Одна ровная нота, пока не кончится дыхание, а потом снова.
Потом вода выключилась. Я услышал медленное ш-ш-ших, будто клинок осторожно вынимают из прорези. Тяжёлый тук о столешницу. Долгая пауза.
Потом ших, тик. Ших, тик. Ших, тик. Быстрее. Легче. Каждый раз чуть тише, чем в прошлый.
Как будто кто-то накрывал на стол или вроде того.
Что-то тут не сходилось. Не сами звуки. Аккуратность. Шон всем хлопает. Шкафчиками, дверями, крышкой унитаза. Этот человек ни разу в жизни ничего не сделал аккуратно.
И тут до меня дошло.
Шона не было дома. В четверг он написал, что уезжает на выходные. Шон был в Виргинии.
А значит, тот, кто в темноте провёл рукой по моей руке, был не Шон.
Полоска света под моей дверью погасла.
Не помню, как пересёк комнату. Помню маленькую кнопку на дверной ручке и звук, с которым она утопилась. Ничего громче я в жизни не слышал.
Потом тишина. А в квартире-вагоне кухня — это тупик. Единственный путь наружу идёт мимо моей двери, а я не слышал, чтобы кто-нибудь прошёл. Значит, кто бы это ни был, он стоял в тёмной кухне или прямо у меня под дверью. И слушал, как я прислушиваюсь.
Прошло несколько минут. Потом дверная ручка повернулась.
На четверть оборота вправо, пока не упёрлась в замок, и обратно. Щелчок. Ещё раз. Щелчок. Без суеты. Терпеливо. Будто кто-то проверял, по-прежнему ли дверь заперта.
Шон ни разу не трогал мою дверь. Каким бы он ни был, эту дверь он уважает.
Секунд тридцать я молился, чтобы это был он, пьяный и вернувшийся пораньше. Я шёпотом позвал его по имени.
— Шон?
Всё стихло. Замерло в ту же секунду, как я это сказал. Будто прислушивалось.
Через двадцать секунд ручка снова начала поворачиваться. Точно так же.
Так продолжалось целый час. Минута щелчков, долгая тишина, ровно такая, чтобы успеть поверить, что всё закончилось, а потом снова щелчок. Я сидел на краю кровати, вцепившись обеими руками в одеяло, и смотрел, как в темноте тускло поблёскивающая ручка поворачивается и возвращается обратно. Громче не становилось. Ни слова.
Потом всё прекратилось, и я ждал, что за дверью Шона застонет расшатанная половица. Ничего. Я так и не услышал, как он ушёл.
Я заснул сидя.
Проснулся я от солнца. Секунды три я думал, что мне всё приснилось. Потом увидел, что кнопка замка по-прежнему утоплена.
Я открывал дверь по сантиметру. Пустой коридор. Солнце на половицах. Надо было сразу идти к телефону. Вместо этого я повернул к кухне. Мне нужно было знать, что я слушал всю ночь.
После ссоры из-за тарелок я каждый вечер протираю столешницу. Так что в то утро на ней не было ничего, кроме ножей.
Все наши ножи, в одну идеальную линию. От самого большого к самому маленькому. Все лезвия смотрят на окно. Все рукоятки выровнены по краю, на равном расстоянии друг от друга, как инструменты на хирургическом подносе. Деревянная подставка стояла пустая.
Между первым и третьим ножом был промежуток. Голая столешница шириной ровно в один нож. Расстояния были настолько одинаковыми, что сразу было видно, где должен лежать недостающий.
Я проверил ящики, раковину, под плитой. Ничего.
Я написал Шону и рассказал, что случилось. Он прислал селфи с крыльца сестры в Виргинии: щурится на солнце. Уехал туда в пятницу.
Я позвонил в полицию. Сказали, что следов взлома нет. Сфотографировали столешницу, сняли с ножей отпечатки. Я до сих пор жду результатов.
Но вот что не выходит у меня из головы. Тот, кто это был, прошёл мимо меня так же, как проходит Шон. Развернул плечо. Занял те же несколько сантиметров. Обошёл меня так, будто делал это уже сотню раз. А я так и не поднял глаз. Я никогда их не поднимаю. Откуда мне знать, может, это был не первый раз.
Я знаю, что надо съезжать, но мне некуда.
Мне до усрачки страшно.
Как вам история?