1) Всегда ходить парами.
2) Никогда не оставаться одному дольше минуты.
3) Стучать, прежде чем войти в любое помещение.
Эти правила мне дали, когда два лета назад я устроилась на эту работу, и те же правила я соблюдала сама, когда в детстве почти каждое лето приезжала сюда отдыхать.
И эти же правила я каждый вечер повторяю своим ребятам на вечернем сборе у костра.
Текучка на этой работе большая, тут нужен «особый склад характера», как говорит мой начальник. На деле это значит: умей держать язык за зубами, имей крепкий желудок и следи, чтобы и дети, и их родители были довольны.
«Пока ты и твои дети соблюдаете правила, это будет самое лёгкое лето в твоей жизни».
И за два года работы у меня ни разу не было проблем. В первый год в моём отряде почти все были «старички», дети, которые ездили в этот лагерь с самого детства. На следующий год так же. Правила они уже знали, им нужно было лишь мягко напоминать.
Я почти забыла, насколько серьёзны эти правила, пока не познакомилась со своим отрядом этого лета. Все новенькие. Шесть девочек, четверо мальчиков. Многие сказали, что вообще впервые в лагере. Уже на утреннем знакомстве я поняла, что хлопот с ними будет немало: шумная компания, которой нужно было напоминать по сто раз. В любом другом летнем лагере это не имело бы значения.
Но здесь имеет.
В тот день на занятии по поделкам я слышала, как мой отряд переговаривается между собой. Репутация у этого лагеря есть, скорее дурная слава, так что я не удивилась, когда услышала, как они пересказывают «городские легенды» про это место.
Начал один из мальчиков, Макс, про которого я уже понимала, что он будет баламутить.
— Вы никогда не задумывались, почему тут такие странные правила? Потому что дети всё время пропадали. Им понадобилось семь смен, чтобы разобраться со всеми тремя правилами, и только тогда дети перестали исчезать.
Все за нашим столом отложили поделки и слушали Макса затаив дыхание.
— И не то чтобы они заблудились в лесу или утонули. Они шли в туалет, заходили в свой домик, и пуф, их нет. Когда их начинали искать, находили только инициалы, вырезанные на том, что было ближе всего к месту, где они пропали. На двери, на половицах, на камне…
— Так, так, хватит, Макс. Вечером у костра я расскажу про правила, давайте не будем забивать людям головы всякой чепухой.
Нужно было что-то сказать. Не то чтобы он сказал что-то неправдивое, но я видела, как на лицах некоторых детей проступил страх.
Опустилась ночь, и мы всем отрядом спустились к кострищам, как и остальные вожатые со своими отрядами. Кострища устроены так, что голоса от одного до другого не смешиваются, но достаточно близко, чтобы никого, кто переходит от отряда к отряду, нельзя было назвать «одиноким».
Мой отряд весь день держался молодцом, ещё до того как я объяснила правила. Обычно так и бывает: первые дни все жмутся друг к другу, как сардины в банке. А за лето отряд постепенно расслабляется.
— Ну что, ребята, меня вы уже знаете. А сейчас познакомитесь с нашей вечерней традицией. Кто-то из вас, может, слышал о нашем лагере и о его правилах. Но это не помешает мне повторить их снова, да и вообще каждый вечер.
— Правило первое, которое многие из вас уже соблюдают. Вы ОБЯЗАНЫ ходить парами, никогда никуда не ходите в одиночку. Даже в туалет берите с собой напарника. Правило второе: если по какой-то причине вы всё-таки остались одни, у вас ровно одна минута, чтобы найти напарника.
К счастью, такое должно случаться очень редко: мы специально расположили домики и общие места на безопасном расстоянии друг от друга, так что на поиски кого-нибудь у вас никогда не уйдёт больше минуты.
— И самое важное правило вечера, с которым у многих поначалу будут трудности. Всегда стучите, прежде чем войти в помещение. Это касается вашего домика, туалета, столовой, любого общего места с дверью: вы ОБЯЗАНЫ постучать, прежде чем войти.
В первые два официальных дня смены я буду всё время рядом с вами, специально чтобы следить за этим правилом, потому что его забывают легче всего. Но не волнуйтесь, через неделю это войдёт в привычку.
Произнося последнее правило, я обошла костёр и раздала всем шнурки с маленькими заламинированными карточками, на которых были написаны правила. Лагерь этого не требует и не регламентирует, но каждое лето я на свои деньги делаю такие карточки для своих ребят. Дополнительная страховка.
— Пожалуйста, не снимайте их первые несколько дней, а потом носите, сколько понадобится, чтобы запомнить.
С этим я затушила костёр, собрала отряд, и мы пошли обратно к домику. За спиной я слышала шёпот: дети разбивались на пары, решали, кто с кем будет напарником. Я давно заметила, что за лето пары меняются по нескольку раз. Дети разбираются, с кем ладят и на кого можно положиться.
Я проследила, как ребята разбирают вещи и устраиваются, а потом заступила на самое долгое своё дежурство за вечер: стояла у туалетов, следя, чтобы все приходили и уходили благополучно. К счастью, когда правила войдут в мышечную память, делать это придётся реже.
Под нескончаемый поток детей мои мысли начали блуждать, и я вспомнила свои прошлые лета здесь, и вожатой, и отдыхающей. Послужной список у меня был безупречный: ни происшествий, ни потерянных детей. Многие родители специально просили, чтобы их детей определили в мой отряд.
Я гордилась тем, что мои ребята в безопасности. Я никогда не хочу, чтобы то, что случилось с моим братом, случилось с кем-нибудь ещё…
Мои мысли прервала последняя пара, вышедшая из туалета. Мы вместе вернулись в домик, и я забралась по лесенке на антресоль, которая служила мне «спальней». Только всё начало стихать, как тишину нарушил тоненький дрожащий голосок.
— А эти истории правда? С нами правда что-то случится, если мы нарушим правила?
Это была Эмили, одна из самых младших и маленьких в отряде. К тому же она впервые уехала от родителей.
Хотела бы я её успокоить или соврать, но мне пришлось сказать правду.
— Правда в том, что администрации лагеря действительно понадобилось семь смен, чтобы разобраться с правилами. И это было на семь смен дольше, чем нужно. За это время пропало несколько детей. Сначала всё списывали на несчастные случаи: заблудились в лесу, утонули. Печально, но не удивительно, когда лагерь стоит так глубоко в лесу. Но потом стали появляться инициалы, и списывать уже было нельзя.
Мы с братом в те годы ездили сюда отдыхать. Это было наше второе лето в лагере. И мы здорово задрали нос. Мы толком не верили ни в какие правила и исчезновения. Думали, что это просто страшилки, чтобы нас пугать.
Однажды ночью, когда все вожатые легли спать, мы компанией улизнули из домиков. Тогда вожатые ещё не жили в домиках с детьми и вечерних костров ещё не было. Мы решили, что будет весело проверить правило одной минуты.
Нас было пятеро или шестеро. Мы ставили кого-то в середину и вставали вокруг него в круг. Он закрывал глаза, а мы все разбегались парами. Если он простоит один целую минуту, он выиграл. Чаще всего тот, кто стоял в середине, сдавался секунд через десять и сломя голову бежал искать кого-нибудь из нас.
Было ужасно весело, мы сыграли уже несколько раундов, когда в середину вызвался брат. Мне сразу стало не по себе, и я пыталась его отговорить.
Он отмахнулся от меня и храбро встал в середину. Мне было так не по себе, потому что я знала: уж он-то простоит всю минуту. И от этой мысли я задумалась, не случится ли с ним правда что-нибудь.
Он начал считать, а все остальные разбежались. Я сделала вид, что убегаю, а сама осталась, как мне казалось, достаточно близко, на случай если ему понадобится добежать до меня. На этот раз, пока он считал, что-то изменилось. Лес затих. Ни ветра, ни птиц, тишина.
Луна и звёзды, освещавшие нашу игру, потускнели, и мне приходилось изо всех сил щуриться, чтобы разглядеть брата. Чем ближе он подбирался к минуте, тем тяжелее становился воздух, но он ничем не выдавал колебаний.
Тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре.
Я попыталась крикнуть, но не издала ни звука, а может, и издала, но он меня не слышал, зато я всё ещё слышала, как он считает.
Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь.
Я услышала медленные шаги: что-то приближалось к брату со спины, а в ту сторону никто из нас не уходил. Я видела, как он смеётся, думая, что кто-то из нас его разыгрывает. «Хорошая попытка, но я не сдвинусь». Я побежала к нему.
Тридцать девять, сорок, сорок один, сорок два, сорок три, сорок четыре.
Тёмная фигура медленно приближалась к брату, я бежала ещё быстрее, ноги стучали по гравию. Я огляделась и увидела, что некоторые дети застыли на месте и могут только смотреть на то, что вот-вот случится.
Я была на волосок от брата, когда врезалась в какую-то невидимую преграду и упала, ударившись затылком о землю.
Когда брат досчитал до шестидесяти, шаги стихли, фигура стояла прямо за ним. Он самодовольно улыбался, всё ещё не открывая глаз, и уже собирался выкрикнуть какую-то колкость, как фигура положила ему руку на плечо, медленно помахала, и они оба исчезли. А потом будто что-то лопнуло, и стало темно.
Наутро я проснулась в нашем домике вместе со всеми остальными детьми. Мы все были в ужасе, а когда вожатая провела перекличку и увидела, что брата нет, она только покачала головой и вздохнула. Мы все понимали, что ничего сделать нельзя.
Остальные дети больше ни разу сюда не приезжали. А я приехала.
Тишина в домике была огромной и тяжёлой. Я видела, что выбила их из колеи.
— А почему вы продолжали сюда ездить? — спросила Эмили.
— Я не хотела, чтобы то, что случилось с моим братом, случилось с кем-нибудь ещё. И, наверное, я надеялась и до сих пор надеюсь, что однажды найду брата.
— Да ну-у-у, вы что, не понимаете? Это очередная дурацкая байка, чтобы запугать нас и заставить слушаться их тупых правил. Из этого лагеря уже сто-о-олько лет никто не пропадал.
Голос Макса разнёсся по всему домику, сочась самоуверенностью.
Я не стала его поправлять. Но теперь, оглядываясь назад, жалею об этом.
Следующий день прошёл без происшествий. Утром столовая, днём поделки и купание, обед, а потом поход перед вечерним костром. Напоминать о правилах почти не пришлось: прошлый вечер сделал своё дело.
После костра мы пошли обратно к домику. Я думала, что ночь будет тихой. Поход, похоже, многих вымотал.
Все улеглись, я выключила свет и забралась по лесенке на антресоль. Взяла наушники и надела их, всё тело ныло, когда я залезала в постель. Я прибавила громкость, понемногу заглушая храп и ворочанье детей внизу. И вскоре отключилась.
Не знаю, сколько прошло времени, но очнулась я оттого, что кто-то тряс меня за руку.
Я сорвала наушники и вскочила с кровати. Передо мной стояла Эмили. Глаза как блюдца, её заметно трясло.
— Все ушли. Пошли играть в ту дурацкую игру.
Ещё не до конца проснувшись, я спросила, в какую игру.
— В игру на одну минуту.
Меня будто окатили ведром ледяной воды. Я скатилась по лесенке, схватила налобный фонарик и потащила Эмили за собой.
— Я не хочу идти! — закричала она, вырываясь.
— Придётся. Я не могу оставить тебя одну.
Она замолчала и перестала вырываться. Мы побежали, выкрикивая имена детей, но в ответ была тишина. Та же тишина, что и в ту ночь, когда пропал мой брат.
Я закусила губу от тревоги и побежала быстрее, Эмили едва за мной поспевала. Наконец мы услышали хихиканье и шарканье ног, и я их увидела. Дети прятались парами, показывали пальцами и смеялись, а в середине стоял Макс. Уверенно считал.
Один, два, три, четыре.
Я оставила Эмили с остальными детьми и бросилась к Максу, выкрикивая его имя. Я знала, что на этот раз у меня есть шанс: он только начал считать. Но я была дальше, чем тогда от брата.
На бегу я замахала руками, пытаясь привлечь внимание Макса, на случай если он меня не слышит.
Он открывает глаза и видит, что я бегу к нему, ухмыляется и показывает язык, а потом снова закрывает глаза и продолжает считать.
Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять.
Я обшариваю взглядом всё позади него, фигуры пока не видно, но я начинаю слышать шаги.
Лёгкие и ноги горят, но я почти добежала. И тут я вижу её: она медленно приближается к Максу со спины. Почти прозрачная, тело окутано тенями, лицо скрыто. Единственное, что видно из плоти, это бледная рука, опущенная вдоль тела. Она никуда не торопится.
Я добегаю до Макса, когда он досчитывает до сорока, и сбиваю его с ног. Мы проезжаем по земле несколько футов, и я чувствую во рту вкус крови.
Мне нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя, а Макс уже вовсю спихивает меня с себя.
— Да что с вами такое? Я почти побил рекорд!
— Макс, хватит, иди сюда! Ты должен быть рядом со мной, СЕЙЧАС ЖЕ. Оно у тебя за спиной.
— Ой, да хватит меня пугать, я не малявка, как Эмили.
Он пятится от меня, а фигура всё стоит там, наблюдает и ждёт.
И пока Макс пятится, фигура начинает подходить к нему ближе. Я снова вскакиваю и бегу к нему.
Макс ухмыляется и убегает от меня, превращая всё в игру. Я добегаю до него одновременно с фигурой, наши руки ложатся ему на разные плечи.
Тут он наконец видит фигуру, и лицо у него вытягивается. Я не могу пошевелиться, моя рука застыла у него на плече. На мгновение мир замирает. А потом фигура тянет ко мне другую руку и касается середины моего лба.
Я падаю.
Я просыпаюсь на следующее утро, сквозь ставни бьёт солнце. Я лежу на одной из детских кроватей. Медленно сажусь, голова раскалывается. Дети собрались вокруг меня.
Я докладываю о случившемся начальнику. Он не удивлён. Он спрашивает, останусь ли я на следующий сезон, и я с удивлением слышу, как отвечаю «нет».
Я медленно собираю вещи и чувствую на себе взгляды детей. Перед самым выходом в мою ладонь проскальзывает маленькая рука. Это рука Эмили.
— Я останусь. Я буду ждать Макса.
Я поворачиваюсь к ней, и улыбка едва доходит до моих глаз.
— Удачи.
Я выхожу и больше не оглядываюсь. Пожалуйста, ради себя и ради своих детей, не пытайтесь найти этот лагерь. Оно того не стоит.
Как вам история?