За грубость меня похитили и поставили в угол для взрослых

Вообще-то я не грубиян. В девяноста девяти случаях из ста я вежлив и сама понятливость. Просто кто-то попался мне под горячую руку в плохой день.

И этот один плохой день стоил мне нескольких лет свободы.

Родители не растили меня хамом. И по большей части я им не был, я старался помнить о сочувствии и такте, когда общался с людьми: с друзьями, с родными, с соседями. Я был славным парнем. По крайней мере тогда. Но у всех бывают минуты раздражения. Потом чувствуешь вину, что огрызнулся на кого-то, но ничего хуже из этого не выходит.

Так я, во всяком случае, думал.

Это была самая что ни на есть обыденная ситуация. Я стоял в очереди к кассам самообслуживания в продуктовом: заскочил по дороге с работы кое-что купить. Я быстро набрал всё, что нужно, потому что хотел успеть домой к своему любимому сериалу. А теперь меня задерживала медлительная женщина средних лет у единственной свободной кассы передо мной.

Сначала я стиснул зубы и старался быть терпеливым. Как я уже сказал, обычно я спокойный парень.

Но минуты тянулись и тянулись, а растерянная женщина всё возилась с аппаратом, не понимая, как сканировать, взвешивать и упаковывать покупки. Она что, впервые в жизни пользуется кассой? Она что, совсем не замечает людей, которые ждут за ней?

Я раздражённо посмотрел на часы. Если я хотел успеть к своей передаче, выходить надо было прямо сейчас.

В моё обычно расслабленное поведение начала просачиваться колкость, и я громко вздохнул, надеясь, что она поймёт намёк и соберётся. Не помогло. Тогда я демонстративно постучал ногой. Тоже не помогло. Либо она меня не слышала, либо у неё не было ни стыда ни совести. Теперь я точно опаздывал к сериалу.

В конце концов я сорвался и заорал на эту даму, похожую на строгую учительницу.

— Слушайте, если вы не умеете пользоваться кассой самообслуживания, может, вы, пожалуйста, свалите к чёртовой матери из очереди и пойдёте к обычной кассе?! — возмутился я. — Кое-кому вообще-то надо идти!

Почтенная дама подняла глаза, ошарашенная моим вмешательством.

— Ой, простите, пожалуйста, милый, — пролепетала она. — Просто эти аппараты такие непонятные, и я была уверена, что разберусь, если только...

Тут я уже не выдержал.

— Господи, тупой ты бумер, это же не ракетостроение, это продукты купить. Уйди из очереди и перестань тратить время всех вокруг!

Ей явно стало стыдно. Она, запинаясь, извинилась, торопливо сгребла покупки и засеменила к обычной кассе, опустив голову. Мне тут же стало стыдно за свою вспышку: я не такой человек.

Но я придержал извинение, чтобы побыстрее пробить свои продукты и поехать домой. Так я хотя бы успевал на большую часть серии.

Тогда я этого не знал, но это был мой последний шанс себя спасти.

Выходя из магазина, я краем глаза заметил, как будто она меня фотографирует. Но я почти не обратил внимания: как я уже сказал, я торопился.

Что может сделать какая-то надменная старуха? Выложить моё фото в какую-нибудь мамскую группу в «Фейсбуке», чтобы пенсионеры пристыдили меня до раскаяния? Мне было немного неловко, но не настолько. Я думал, что больше никогда об этой стычке не вспомню.

На следующий день я садился в машину, чтобы ехать на работу, и тут почувствовал.

На лицо мне легла тряпка, так ловко, будто это делал профессионал. Я рефлекторно вдохнул и почувствовал вкус хлороформа. Я не успел даже закричать: я отключился, и машина вместе с нападавшим в маске быстро растаяли перед глазами.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я пришёл в себя. На парковке я уже не был. Поднявшись с пола, всё в той же одежде, я увидел, что нахожусь в комнате. Яркой, разноцветной, с поролоновыми ковриками и мультяшными картинками на стенах. Обставлена она была как какая-то детская игровая.

Исключением была одна из четырёх стен. Вместо голубого, зелёного, розового и жёлтого, как во всей остальной празднично украшенной комнате, эта стена была голой и белой. Перед ней стоял высокий табурет, на каком сидит ребёнок, болтая ногами над полом. Он был такой высокий, что, похоже, если я на него сяду, со мной будет то же самое.

Не успел я подняться на ноги (я ещё не отошёл от снотворного), как с другого конца комнаты донеслось жужжание. Панель в стене отъехала, и из неё выдвинулся пузатый телевизор, как из моего детства. Экран, потрескивая, ожил, как оживают старые телевизоры.

Потом на экране появилась размытая фигура в пёстрой рубашке, галстуке и брюках, как у учителя. Из-за маски-смайлика она обратилась ко мне:

— Здравствуй, Хоакин. Как видишь, мы отправили тебя в твою комнату без ужина. Это для твоего же блага.

Человек в маске говорил обычным голосом, дружелюбно, но твёрдо, как говорит педагог. Как говорят с ребёнком.

— Мы понимаем, что «постоять в углу» обычно наказывают детей, а ты взрослый, — продолжала фигура на рябящем экране. — Но мы в компании «Твёрдая рука» считаем, что если ты ведёшь себя незрело, как ребёнок, то и обращаться с тобой нужно как с ребёнком.

— Чтобы наказание подействовало, наказанный должен понимать, за что его наказывают. Надеемся, ты уже понял, почему ты здесь. Ты здесь, потому что несколько дней назад ты нагрубил. Грубить нехорошо. Мы ведь так с людьми не обращаемся, правда?

Я недоуменно сморщился. Я очнулся в этой странной детской комнате, потому что... нагрубил кому-то?

— После того как один человек сообщил нам, как ты с ним обошёлся, мы вмешались, чтобы тебя немного повоспитывать. Мы доставили тебя в охраняемое отдалённое место, где содержим всех взрослых шалунов. Вот увидишь, взрослый угол очень похож на детский: это время вдали от других людей, чтобы подумать о своём поведении, раз ты не умеешь хорошо обращаться с людьми.

— Главное отличие, однако, в том, что взрослый угол длиннее, ведь и взрослая жизнь длиннее. И тебе следовало бы знать, как себя вести.

Безымянная фигура на экране чуть склонила голову. Тон был таким, каким говорят с непослушным ребёнком, но язык тела угрожал так, как взрослые угрожают друг другу. От этих слов у меня скрутило живот, мне не хотелось верить, что это правда. Я пробуду в этой дикой комнате дольше?

— Мы в компании «Твёрдая рука» хотим, чтобы ты использовал это время и подумал о том, что натворил. Когда ты прождёшь достаточно, чтобы исправить своё поведение, мы вернём тебе привилегии. Свободу. Будь паинькой.

После этих зловещих и вместе с тем снисходительных слов экран погас и уехал обратно в стену.

Я почти сразу запаниковал и бросился на обклеенную наклейками дверь.

Я колотил в неё изо всех возвращавшихся сил, но она не поддавалась. Как и сказала фигура, меня заперли в этой комнате бог знает на сколько.

В волнении я начал перебирать всех, кто мог меня сюда упечь. Долго думать не пришлось: я остановился на единственной грубости, которую совершил за последнее время. На той медлительной пожилой женщине из магазина.

Это сделала она.

Наверное, она подговорила родню похитить меня и запереть у неё в подвале, в этом я был совершенно уверен. Вся эта чушь про злую компанию и уединённое место никак не могла быть правдой. Стоит мне выбраться за эту аляповатую дверь, и я прорвусь из её дома и снова окажусь в своём городе.

Но когда через несколько часов пришли ещё двое в улыбающихся масках и учительской одежде, я начал думать иначе.

У каждого была дубинка, так что я и не думал сопротивляться. Не сейчас. Сначала пусть выведут меня туда, куда собирались. А когда я выберусь из подвала, рвану что есть сил от злобной семейки этой карги, похитившей меня.

Но я был не в подвале жилого дома. Меня повели по длинному разноцветному коридору всё с тем же детским рисунком. Мультяшные звери, жирафы, тигры, медведи, на стенах с разными узорами: как будто попал в какой-то лабиринт-детский сад.

Меня привели к двери в душевую, до смешного маленькую, будто тоже сделанную для детей. Это будут мои единственные вылазки за пределы комнаты. И сбежать из этого запутанного лабиринта было пока невозможно. Пока.

Потекли дни, и я сидел взаперти в своей тошнотворной радужной комнате. Три раза в день через прорезь в двери просовывали детский поднос с едой. На нём всегда была какая-нибудь размазня: пюре, каким кормят малышей, а не взрослых. Безумная игра в детскую, похоже, пропитывала тут всё.

Она свела бы меня с ума, если бы раньше этого не сделали несправедливость и одиночество.

Однажды, после нескольких недель этого гнусного распорядка, меня вывели из комнаты, и я наконец увидел в очереди в душ другого человека. Первого, кто не был тюремщиком, за, может быть, больше чем месяц: я отмечал дни мелком на стене.

Мужчина с жёсткими волосами выглядел чуть младше меня, тоже в обычной одежде, которую, похоже, не стирали неделями. Когда охранник отвернулся, я заговорил с ним.

— Что это за место? Это... это правда, что говорилось в том видео? За что ты здесь?

У меня было столько вопросов. Больше, чем когда-либо в жизни к другому человеку. Никогда ещё я не радовался виду живого человека так, как после своей изоляции. Дензел, проверив, что в коридоре никого, встревоженно шёпотом мне отвечал.

Он громко включил музыку на телефоне в автобусе. Кто-то из пассажиров сделал ему замечание и попросил сделать потише. И этот кто-то тоже натравил на него «Твёрдую руку», чтобы его проучить.

Через несколько дней я встретил в очереди в туалет ещё одного, молодого рыжего парня по имени Райан. Однажды, заказав еду на дом, он не оставил курьеру чаевых. На следующий день курьер связался с «Твёрдой рукой» и «доставил» его сюда за его старания.

Их истории были жутко похожи на мою. Кроме безобидных проступков, общим было и то, что никто из них толком не знал, сколько здесь пробыл. Месяцы, а может, даже годы. А ещё в их положении была своя ирония. Дензелу здесь не на чем было громко слушать музыку, а Райану нечего было заказывать.

А у меня, вечно нетерпеливого, теперь была целая вечность, чтобы ждать освобождения.

С чувством юмора у «Твёрдой руки» явно было что-то не то.

То, что они делали, было хуже тюрьмы. Это была одиночка. Пока мучительно тянулось бесконечное время в моей комнате, мысль о побеге всё крепла. Однажды, пока я ждал своей очереди в крошечную душевую, меня оставили без охраны.

Я рванул по однообразным, бесконечным детским коридорам. Я пробегал дверь за дверью с милыми табличками с именами, набранными шрифтом Comic Sans. Тут, наверное, сидели в углу сотни людей. Но я ведь наверняка выберусь, если только добегу до...

И тут я пробежал мимо окна.

Маленького, небьющегося, квадратного окна, слишком маленького, чтобы в него пролезть, но достаточно прозрачного, чтобы я увидел, насколько безнадёжна моя затея.

Мы были на острове. В окне я видел только тёмное бушующее море. «Твёрдая рука» не врала, когда говорила, что место отдалённое. Опустошённый, я вернулся к двери душевой.

С этого момента надежда умерла. Впереди была гора времени, и целые месяцы начали сливаться в одно. Я перестал отмечать дни на стене. Мог пройти год, а мог и десять. Каждый день я пытался развлечь себя разговорами с самим собой, точнее, с плюшевыми игрушками в комнате. Ещё я пытался заниматься на поролоновом коврике-пазле.

Ничто из этого не могло унять моей ярости к женщине, которая меня сюда упекла.

В одиночку в тюрьме сажают за преступления, а не за мелкие светские промахи.

Через неизмеримо долгое время я встретил в очереди в душ новенькую, светловолосую испуганную девушку. Эмилии на вид едва исполнилось двадцать. За какое преступление она попала в этот кричаще-яркий ад? Она отчитала бариста, перепутавшего её заказ. «Твёрдая рука» похитила и отчитала её. Опять ирония. В отличие от остальных, которые бесконечно и без толку умоляли наших тюремщиков и извинялись перед ними, она смирилась со своей участью.

— Я заслужила, чтобы меня сюда отправили, — виновато пробормотала она. — Месть учит нас отличать хорошее от плохого.

Потом она вошла в душевую. И не вышла. Я нашёл её внутри: она сжимала обломок своего подноса, которым покончила с собой.

Вот что меня по-настоящему сломало, больше, чем бесконечные однообразные дни в этой камере в духе детских мультиков. Я больше не пытался развлекаться игрушечным убранством комнаты. Вместо этого я стал сидеть на табурете для наказаний и смотреть на пустую белую стену перед собой. Теперь она была желанной передышкой от снисходительной младенческой обстановки.

Может, я и был только этим: белой пустотой. Может, только это меня и ждало. Может, именно этот урок мы должны были вынести из угла.

Я поднёс к горлу обломок подноса, который отломал заранее. Здесь я и закончу свой казавшийся бесконечным срок.

И вдруг из стены снова выдвинулся телевизор, впервые с тех пор, как я очнулся здесь бог знает сколько времени назад.

— Поздравляем! — воскликнула размытая фигура в маске. — Твоё время в углу подошло к концу. Заранее установленный срок ровно 731 день. Компания «Твёрдая рука» надеется, что теперь ты будешь вести себя хорошо. А теперь как насчёт обнимашек, дружок?

Обнимашек?

И тут мне снова обвили шею рукой с хлороформной тряпкой.

Я очнулся у себя дома, в том доме, где жил до игровой комнаты. Дата на компьютере подтвердила то, что сказал мой тюремщик. Меня продержали в плену два года. Срок кончился, по чистой случайности, за несколько секунд до того, как я сам себя казнил.

Свобода была сладкой, и я больше не принимал её как должное. С тех пор я всегда был вежлив, всегда оставлял чаевые, всегда соблюдал приличия, особенно когда расспрашивал людей. В конце концов я нашёл то, что искал.

Сайт «Твёрдой руки» в даркнете.

Он подтвердил всё, что мне говорили в плену. Люди находили туда дорогу, когда кто-то им грубил. По их мнению, грубость не была преступлением, но должна была караться. Требовалось только фото обидчика и оплата, от которой зависел срок.

Мне повезло, что та женщина средних лет смогла заплатить только за два года.

Теперь мне остаётся только понаблюдать за тем магазином и сделать собственный снимок женщины, которая поставила меня в угол. Медлить на кассе, задерживать людей тоже своего рода грубость. Ей бы тоже не помешал долгий кармический угол. В конце концов...

Месть учит нас отличать хорошее от плохого.