За решёткой крыльца

Почти все двадцать шесть лет, что мы вместе, и девятнадцать из них в браке, Мэгс твердила мне, что сигареты сведут меня в могилу раньше срока. Как обычно и бывает, она оказалась права. Правда, вряд ли даже моя любимая лесная ведьма могла предсказать, что это случится вот так. Хотя я уверен: это происходит, и сегодня ночью я умру. В пачке у меня, в конце концов, почти не осталось сигарет.

Пожалуй, за это стоит быть благодарным. Всё будет не медленно и не мучительно. Не в какой-нибудь унылой больничной палате, в шумном, тесном городе. Не со специалистами, которые вводят лекарства и назначают процедуры не менее болезненные, чем сам рак или эмфизема. И хотя я не думаю, что так будет достойнее, так точно будет быстрее. Надеюсь.

Если подумать, в одном Мэгс всё-таки ошиблась: когда захотела жить здесь. В глуши, у чёрта на куличках. Там, где бродят зловещие твари, скрытые от глаз, пока цивилизованный люд убеждает себя, что таких вещей не существует.

Миллерсберг настолько красив, насколько вообще бывает север Мичигана, если ты любишь смотреть на деревья. А Мэгс, конечно, любит. Но я знал, каково будет стариться здесь зимами, и не был так уверен насчёт этого домика в глуши, как, похоже, была уверена она.

Ей всегда хотелось жить в таком месте, ещё задолго до того, как она стала моей Мэгс. Когда она была ещё Маргарет Бейкер, красивой, неугомонной и умирающей от скуки в Бристоле, штат Индиана. В нашем родном городке, где мы оба родились и выросли.

Тогда особого желания уезжать из Индианы у меня не было. Я всегда думал, что после школы устроюсь на местный завод. Или стану дальнобойщиком, как мой отец и дед. Найду жену, заведу детей — пусть это и банально. Простая жизнь для простого человека.

Но жену я нашёл не простую, и это стало главной радостью моей жизни. Я знаю Мэгс с подготовительной группы, и она всегда была хорошенькой. К старшим классам мне уже перепало достаточно коротких разговоров с ней, чтобы всерьёз влюбиться. Как и большинство подростков, я понятия не имел, как узнать, чувствует ли она то же самое.

И вот однажды на осеннем балу я рискнул и позвал её пойти со мной. Она обрадовала меня восторженным «да», а дальше, как говорится, история. Большинству людей может показаться, что провести всю жизнь со школьной любовью — не бог весть как гламурно и увлекательно. Эти люди просто никогда не встречали такую женщину, как Мэгс.

Или встречали, но просто не умеют быть благодарными. Не понимают, насколько особенными бывают некоторые женщины. Мэгс особенная, с ней всё кажется увлекательным и осмысленным. Тогда, когда она была всего лишь моей школьной влюблённостью, она была единственной знакомой мне виккой. Хотя фильм «Колдовство» изрядно это популяризировал и точно был одним из того, что на неё повлияло.

В ней всегда была духовность, не похожая ни на что, что я чувствовал в какой-либо церкви. Её аура, как она сама, наверное, сказала бы. Прирождённая ведьма, которой спокойнее всего на природе. Не в светлом, хипповском смысле, а в тёмном, ведьмовском. Притягательная и немного пугающая — единственная женщина, которая мне когда-либо была нужна.

Ей всегда хотелось жить где-нибудь в лесу. Возделывать свой огород, держать какую-нибудь живность. А мне всегда хотелось воплотить эту её мечту. Сейчас я думаю: может, лучше было бы влюбиться в женщину с блестящими мечтами о городской жизни.

Нам понадобилось много лет, чтобы накопить и позволить себе такой переезд. Всё это время я работал на заводе, изнашивая тело, чтобы отложить денег и заработать приличную кредитную историю. Но всё вышло. После смерти отца мать перебралась во Флориду, на стереотипную тёплую пенсию. Родители Мэгс уже много лет в Аризоне по той же причине. Братья и сёстры разъехались кто куда, в Индиане нас больше ничего не держало.

Миллерсберг после всех этих лет подготовки и поисков Мэгс в интернете совершенно нового места, которое можно назвать домом, оказался как раз тем, что нужно. Прошедшие два года здесь были тем блаженством, которое она всегда предвкушала для нас. Даже сейчас я о них не жалею — я и правда рассчитывал состариться здесь вместе.

Теперь всё, на что я могу надеяться, — что она останется цела достаточно долго, чтобы уехать отсюда. Со мной этого уже не будет, и я жалею, что не разглядел, какой опасностью были все те тревожные знаки. В отличие от Мэгс, меня не одарили ничем особенным, никакой ведьмовской чуткой аурой. Просто обычный мужик, делавший что мог, чтобы любимая женщина была счастлива. Счастливая жена — счастливая жизнь, всё верно. Так оно и было.

Возвращаешься с работы в тёплую кухню, где вьётся вкусный аромат многочисленных блюд, которые Мэгс готовила на двоих. Наши ночи были ещё теплее: в постели, вдвоём, мы часто делили те мгновения, о которых мечтает муж. Мэгс отважна и азартна во всех своих начинаниях, и, уж поверьте, спальни это касается тоже.

Кажется, счастливее всего мы были просто рядом друг с другом, и неважно, чем занимались. Не то чтобы у нас не было своих увлечений, отдельных. До переезда в Мичиган моим было брать на охоту ту собаку, которую она обожает. Она, кстати, неплохая маленькая напарница по охоте.

Мэгс назвала её Матильдой — в честь ещё одной ведьмы, которая на неё повлияла в детстве. Мы зовём её Тилли, милую дворняжку с большими висячими ушами и кротким нравом. Взяли её щенком у старого соседа в Индиане. Там я постоянно брал её на охоту, но здесь всё было иначе. Мне стоило отнестись к этому настороженнее. Тилли — хорошая охотничья компания, но мне всегда казалось, что ей просто нравится проводить время со мной.

Знаете, как люди шутят про то, что заводят себе увлечения ради своих питомцев — наблюдают за птицами вместе с кошкой и всё такое? Так вот, я всегда думал, что Матильда точно так же проявляет интерес к охоте, просто чтобы мне угодить. Ей нравится проводить время с папой за тем, что папе по душе. Свой долг она исполняет, но всерьёз это никогда не воспринимала. Пока мы не попали в этот лес.

Я никогда не был из тех, кто охотится ради забавы, но я люблю кормить свою маленькую семью. А вот умереть мне, похоже, предстоит именно ради забавы. Эта тварь собирается меня съесть, но делает это не ради выживания. Я это откуда-то знаю: она делится.

Телепатически, наверное. Не то чтобы говорит у меня в голове — это ощущение. Ощущение внутри головы, а не в сердце, где чувствам положено быть. Может, вот так эта острая проницательность и ощущается у Мэгс и всех, кто на неё похож. Женская интуиция — наверное, чувствуется как-то так.

Оглядываясь назад, я думаю, что оно охотилось на меня уже давно. Не знаю, когда это началось. Знаю только, когда впервые заметил. В начале сезона на индейку, два месяца назад, ранней осенью.

Я всю неделю знал, чем займусь в ту субботу, если позволит погода. Так что встал ещё затемно, чего по выходным делаю нечасто. Оделся, пока варился кофе, и попытался поднять Матильду, не разбудив Мэгс. Хотел вывести собаку на улицу и расшевелить, чтобы мы могли выйти и добыть себе индейку, заморозить её до ноября.

Тилли, как и Мэгс, не любительница вставать по утрам. Так что выкапывать её из-под одеяла приходится с усилием. Обычно она спит в своей лежанке, но в последнее время повадилась занимать моё место рядом с Мэгс, как только я встану. Один из знаков, которые я должен был заметить. В то утро, когда я потянулся к ней, она недовольно заворчала — ничего необычного. Как и Мэгс, она даёт понять, что чувствует. В то утро ей хотелось поспать подольше, и она была не рада, что её вытаскивают из постели в прохладный сентябрьский воздух.

Вниз к входной двери я её всё-таки свёл — вывести на улицу пописать. Она не пошла. Ещё один знак, от которого я отмахнулся. Задним умом все крепки. Я открыл большую дверь, придержал перед ней сетчатую, а собака просто стояла. Отворачивалась, избегала смотреть мне в глаза — так собаки делают, когда напроказничали. Хотя она не проказничала, так что я решил, что ей просто не по нраву холодное раннее утро.

В итоге я просто поднял её и вынес на улицу, где она наконец присела и сделала свои дела. Быстро; нести её обратно не пришлось, она вмиг взлетела по ступенькам крыльца. Мы собрали вещи, последней из которых был термос кофе с горкой коричневого сахара и капелькой того сливочного печенья-сливок со вкусом топлёного масла, которые Мэгс всегда держит в запасе. Никогда не понимал тех, кто пьёт кофе чёрным.

В этот раз Тилли вышла за дверь сама, вроде бы проснулась побольше. Ничего настораживающего, никакого напряжения я не заметил. Подумал, что раньше она просто была сонной и ворчливой, а теперь рада выбраться с папой, раз уж поняла, что на повестке дня. Я совершенно не представлял, в какую сторону лучше идти на охоту: в первый год здесь, обживаясь, я так и не выбрался. А этой весной был занят ремонтом дома.

Это было совершенно новое приключение и для Тилли, и для меня. Хотя для неё оно новым не выглядело — она сразу засеменила вперёд, будто у неё было задание. Будто точно знала, куда идти. Я не придал этому значения и просто дал ей вести, радуясь, что она втянулась, раз уж проснулась.

Она пошла прямо — я имею в виду прямо. От нашей входной двери — точно вперёд. Какое-то время я высматривал дичь и разглядывал новые окрестности, и тут до меня дошло, что Тилли за всё это время ни разу не отклонилась от направления «строго вперёд». Ни чуть-чуть влево, ни сильно вправо — ничего, только прямо. Ровно на юг, как по стрелке.

Скоро я учуял запах, сначала подумал: скунс. Пока мы шли, он усиливался, и это был не скунс. Я начал думать про падаль, про что-то мёртвое поблизости. Ближе к правде, но всё равно не совсем то. Запах был сильный, и он-то, видимо, и был тем, за чем шла Тилли. И тут до меня дошло, что дичи-то я не видел никакой.

Не только индеек — ни одной птицы, которую должно быть видно в лесу. Ни белок, ни бурундуков, чёрт возьми, я и мухи не видел. И не слышал ни сверчков, ни каких-либо насекомых. Неужели всю дорогу было тихо, кроме нас? Не может быть, я бы заметил. Кажется, заметил бы. Вот сейчас — замечал.

Я свистнул Тилли, чтобы привлечь внимание. Обычно она бросает всё, чем занята, и смотрит на меня, виляя хвостом. А тут просто маршировала вперёд, как солдат. Я прибавил шагу, догнал её и позвал по имени. Она наконец остановилась как вкопанная. Выглядела так, будто только просыпается, будто выходит из транса. Заозиралась, заметалась и тихо заскулила.

Я присел рядом, ещё несколько раз назвал её по имени, мягко погладил по спине. Вся шерсть у неё стояла дыбом, и от моего прикосновения собака развернулась и рванула. Понеслась как чёрт от ладана, поджав хвост, а я всё ещё сидел на корточках.

Я вскочил и за ней — в тот момент больше всего боялся, что она потеряется. Быстро упустил её из виду; даже если бы я не курил столько, сколько курю, всё равно упустил бы. Никогда не видел, чтобы эта собака двигалась так быстро. Мигом запыхался и захрипел. Пришлось остановиться, дать себе передышку, чтобы не отключиться.

Вот тогда я это почувствовал. Нет, я не могу объяснить, что такое «это». Только то, что теперь и у меня вся шерсть встала дыбом и что-то было очень сильно не так. Я чувствовал себя в опасности, чувствовал, что мне надо убраться оттуда, где я стою. Пошёл так быстро, как мог, стараясь не сипеть. Я не чувствовал себя одиноким и не хотел, чтобы то, что рядом, услышало моё тяжёлое дыхание.

Мне вспомнился случайный обрывок информации. Я даже не уверен, правда это или просто выдумка. Из какой-то истории или передачи, а может, Мэгс мне рассказывала. Что если тебя вынесло в открытое море и у тебя свело ногу, нельзя плыть враскачку. Надо замереть и переждать, потому что дёрганые движения привлекают акул быстрее, чем кровь в воде. Раненое существо — лёгкая добыча для хищника.

Вот так я себя и чувствовал — раненой дичью, на которую охотятся. Я шагал вперёд, стараясь держать голову прямо и выглядеть собранным. Всё высматривал Матильду, беспокоясь за неё не меньше, чем за себя. Собаки — это семья, и плевать, кто что говорит. Готовился к тому, что придётся вернуться сюда и искать её, если понадобится, — к чёрту лесных акул.

Искать её не пришлось — я заметил её на крыльце ещё до того, как вышел во двор. Лежит, голова поднята, настороже, смотрит в лес. Она не подбежала ко мне, когда я приблизился, как делает, когда Мэгс выводит её к моему возвращению с работы. Даже хвостом не вильнула. Я открыл дверь, и собака пулей влетела внутрь и вверх по лестнице. Я захлопнул дверь и задвинул засов, адреналин всё ещё гнало по венам, и меня мутило.

Солнце ещё даже не встало, а казалось, что прошли часы. Я даже ботинки не снял, просто отложил вещи и пошёл за Тилли по лестнице к Мэгс. Она ещё вроде как спала, Тилли запрыгнула к ней в кровать и наполовину её растормошила. Я сел на край постели, снял ботинки и всё остальное, до термобелья.

Я спустился обратно, тихо разложил всё охотничье снаряжение по местам. Пошёл на кухню — выглянуть в окно над раковиной. Его я не видел, но знаю, что оно видело меня. Я стоял парализованный, не понимая, что происходит. Даже не думал достаточно глубоко, чтобы забеспокоиться, что делать с этим, чем бы оно ни было. Просто было не по себе, и я смотрел.

Не знаю, сколько я так простоял; знаю только, что вышел из этого состояния, когда передо мной стояла Мэгс с озабоченным видом. Было уже позднее утро, вся кухня залита солнцем. «Марк, что случилось? Ты в порядке?» Я откашлялся, крепко зажмурился и сказал ей, что да, всё нормально. Она настояла, чтобы я сел, и принесла мне стакан воды.

Ещё она сообщила, что в первый же понедельник запишет меня к врачу. Мне очень не хотелось. Но я давно просрочил ежегодный осмотр, а в браке я умею выбирать, за что воевать. Ради того, чтобы её успокоить, поход к врачу того стоил, даже если больше ничего.

Оглядываясь назад, я жалею, что не увёз нас всех оттуда в тот же день. Всех троих в грузовик — и по дороге прочь. За вещами послали бы грузчиков потом. Мы могли бы вернуться в Индиану, хоть ненадолго. Пока не нашли бы другое место, которое Мэгс полюбила бы. Другой дом, в другой части леса, в другом штате. Или могли бы съездить к моей маме во Флориду — Мэгс ненавидит жару. Просто в гости, чтобы дать себе время подумать. Куда угодно, только не здесь. А мы остались.

Я сходил к врачу, тот прочитал мне лекцию про курение, но согласился, что для своего образа жизни я здоров. После той субботы ничего примечательного больше не происходило. Тилли почти перестала ходить на улицу по нужде. Иногда, днём, с Мэгс, ходила. А в остальном мы стали находить по дому холодные мокрые пятна мочи. Всегда на кухне, на линолеуме. Даже перепуганная Тилли — хорошая собака и никогда не гадила на ковёр, так что убирать было легко.

Мэгс записала Тилли и к ветеринару. Абсолютно здорова, конечно; ветеринар сказал — меньше воды перед сном. Мы купили ей эти собачьи пелёнки. Она не настолько стара, чтобы не учиться новому, и прекрасно к ним привыкла. Само собой, индейку я нам так и не добыл, так что на День благодарения у нас была магазинная.

Иногда я слабо чуял тот мерзкий запах падали. Садясь в грузовик и вылезая из него по дороге на работу; больше ничего упущенного вспомнить не могу. Хотя наверняка упустил ещё что-то — может, из умышленного нежелания видеть. Человеческий разум умеет проделывать интересные штуки, чтобы себя защитить.

Прошлая ночь прошла без событий: работа, потом горячий ужин с женой дома. Немного мороженого и телевизор на диване вдвоём. Мэгс пошла спать, а мне просто надо было выйти сюда покурить. Вставая с дивана, она меня поцеловала, и я сказал, что скоро поднимусь. Тилли пошла за ней прямо по лестнице в спальню, а я достал свежую пачку «Мальборо» из блока в морозилке.

Я щёлкнул выключателем на крыльце и сел в моё любимое плетёное кресло чуть в стороне от двери, чтобы дым не заносило обратно в дом через сетчатую дверь. Я как раз докуривал первую сигарету, когда учуял его.

Я замер — а что мне ещё оставалось? Внутри тела ревели все до одного сигналы тревоги. Лёд в венах, сердце пропускает удары, потом колотится слишком быстро. Сердце ушло в пятки, всё внутри сжалось так, что, может, уже не разожмётся никогда. Каждая клетка моего тела вопила: ОПАСНОСТЬ.

Я стиснул мягкую пачку в кулаке и, не думая, вытащил и прикурил вторую. Она не сгорела и наполовину, когда я услышал шорох сухих осенних листьев подо мной. Прямо подо мной, под крыльцом. Не знаю, как оно забралось за решётку. Я поставил её только прошлым летом, и, насколько мне известно, нигде ничего не сломано.

Наверное, неважно как — оно там, внизу. Оно рассказывает мне разное. Не произносит, даже не шепчет. Оно общается каким-то древним способом, который люди разучились понимать. А может, тем, которым мы никогда и не умели. Оно рассказало мне, что со мной будет, когда я докурю.

Пустая пачка влажная даже сквозь целлофан — от пота с моей ладони. Пока я делаю последние в своей жизни затяжки, мысли мчатся. Я думаю обо всём, на что хотел бы иметь больше времени, о будущем, которого у меня нет. Что до прошлого — оглядываясь на свою жизнь, я рад сказать, что прожил её без особых сожалений.

Одно всё же приходит на ум. Мой чокнутый двоюродный дед Джадд из Мэна. Он рассказывал моему отцу истории про кровожадную нежить и про то, что иногда мёртвым лучше оставаться мёртвыми.

Отец передал эти истории мне, как и положено в семье. Мы оба смеялись, радуясь, что у нас все дома. Жалею, что не воспринимал те байки всерьёз — особенно после того, как дед Джадд умер. Его то ли зверь загрыз, то ли человек убил — так и не разобрались. Ни кто, ни что это сделало. Сидя сейчас здесь, я в основном думаю о Мэгс и о том, что мне давно надо было её послушать и бросить курить. Чего бы я только не отдал хоть за ещё одно мгновение с ней.

Эта последняя сигарета догорела до самого фильтра, обжигая мне пальцы, когда я впервые слышу, как оно произносит вслух. Голосом настолько древним и настолько нечеловеческим, что я едва его понимаю: «вкуснятина»…

Примечание автора: многие из вас, конечно, уловят не самый тонкий кивок в сторону «Кладбища домашних животных» Стивена Кинга (1983). Кто-то, надеюсь, заметит и отсылку к его рассказу «Бука» из сборника «Ночная смена» (1978). Если вы не читали одно или оба — очень рекомендую. Я читала «Буку» поздней ночью, дома одна с тогда двухлетним сыном. В те времена, когда ещё курила. Курила на улице; во время беременности и кормления не курила, но вернулась к этому, когда сыну было около месяца. С этим рассказом в голове, стоя ночью на улице, я и придумала эту историю. Я представила пожилого мужчину, который курит на крыльце ночью, застыв в противостоянии с чудовищем под ним. Стоит ему это чудовище признать или попытаться уйти в дом — и оно его схватит. Сыну сейчас восемнадцать, и я наконец-то это пишу. Никогда не поздно заняться тем, что любишь. Или бросить то, чего не любишь: я вот уже около четырёх лет не курю.