Начало истории здесь: «На заброшенном мясокомбинате мы нашли человека, который жил в загоне. Он не хотел уходить».
Впервые я услышал, как он её зовёт, когда сидел на линолеуме в больничной палате, положив ладонь ему на макушку. Это был взрослый мужчина, старше меня, с сединой в бороде и коленями, которые до конца не разгибались. Спину пересекали шрамы, похожие на старые кожаные ремни. Но когда я провёл пальцами по его волосам, он замер. Закрыл глаза и прильнул к моей руке, как пёс, которого слишком часто пинали и который не знает, какой должна быть ласка.
Потом он повернул голову к двери и издал звук: низкий, утробный, почти стон.
— Ма, — сказал он. И ещё раз: — Ма.
Мы с врачом переглянулись. Сначала не поняли. Потом до нас дошло.
— Она придёт, — сказал я ему. — Она уже идёт.
Его всего передёрнуло. Он вскочил так резко, что чуть не сбил меня с ног, рванувшись к двери.
С тех пор я каждую ночь прокручиваю этот момент в голове.
Меня зовут Кэл Мерсер. У меня бригада по сносу зданий. В прошлый четверг на старом мясокомбинате «Колдуотер Пэкинг» мы вскрыли комнату, которой не было на чертежах. Внутри в загоне сидел человек. Не в камере, а именно в загоне. Солома на полу, металлический колокол на стене. В ухе у него была бирка, как у скотины. На ней значилось: 17-Б.
За расшатанным шлакоблоком мы нашли фотографии. На одной он был ребёнком, лет четырёх-пяти, и спал, прижавшись к чему-то огромному. У того, кто его обнимал, была кожа, похожая на бледную резину, и шесть пальцев. Мальчик улыбался во сне.
Прошлый пост я на этом закончил, потому что дальше речь уже не только о нём. Дальше речь обо мне. И о Сэме. И о том, как чертовски легко врать тому, кто хочет тебе верить.
Полиция продержала нас до заката. У нас взяли показания, упаковали наши инструменты как улики и велели больше не появляться.
Я сидел на складном стуле у погрузочной платформы и смотрел, как приходят и уходят люди в форме. Каждый раз, когда кто-нибудь из них поглядывал на меня, у меня сжимался живот.
Обычно Сэма не заткнёшь. А в тот день он молчал. Просто сидел и тёр руки, будто пытался что-то с них стереть.
— Думаешь, он понимал? — спросил наконец Сэм. — Что с ним делают?
— Он понимал, что мы не они, — сказал я.
Сэм поднял руку. Под ногтем большого пальца засохла кровь: он хватал того человека за руку, чтобы тот не рванул обратно внутрь.
— Он ел, как моя малая, когда проголодается, — сказал Сэм. — Просто… с благодарностью.
Я промолчал.
— Помнишь его лицо, когда ты дал ему второй батончик?
Я кивнул.
— Всю жизнь в клетке, — сдавленно сказал Сэм. — А какой-то грёбаный батончик, и он весь светится.
После этого мы долго сидели молча.
Потом Сэм сказал:
— Там было три загона, Кэл.
— Я видел.
— Два пустых.
Да. Это я тоже видел. Видел свежую солому, полные мешки корма у стены. Хватило бы не на одного.
Когда нас отпустили, Сэм разозлился, что полиция оставила себе нашу инспекционную камеру. Камера была чужая, взятая на время. Дорогая.
Я на него сорвался:
— Да кому какое дело до камеры? Мы только что вытащили человека из грёбаного ящика.
Это был подлый удар. Я задерживаю платежи за мини-погрузчик. Солярку заправляю с личной карты. Ему я этого не сказал. Вместо этого выставил его козлом за то, что он переживает из-за инструмента, который нам не на что заменить.
Он не стал огрызаться. Просто сказал: «Ладно, Кэл» — и молча продолжил грузить пикап.
Надо было извиниться.
Я не извинился.
По дороге домой позвонила моя дочь Нора.
— Ты в порядке? — спросила она. — Говорят, вы нашли трупы.
— Только одного человека, — сказал я. — Живого. Он там долго жил.
— Ему было страшно?
Я вспомнил крик. Как он царапал бетон, когда мы тащили его к свету.
— До ужаса, — сказал я.
— Но ты ему помог?
— Пытался.
— Это хорошо, пап.
Она до сих пор так говорит. До сих пор считает, что мне стоит такое говорить.
Я пообещал сводить её в субботу на ту фотовыставку. Она спросила, уверен ли я, будто уже готовилась к тому, что я отменю.
— Уверен, — сказал я.
Когда мы попрощались, я сидел в машине у дома с заглушённым двигателем и думал о том маленьком мальчике с фотографии, спящем в объятиях чего-то нечеловеческого.
Интересно, давал ли ему кто-нибудь хоть раз обещание?
И поверил бы он, если бы дали?
Я видел, что особого впечатления я на неё не произвёл.
Детектив хотела знать, почему мы открыли потайную дверь, а не связались с управляющим объектом, передвигали ли мы что-нибудь внутри загона и как именно повёл себя тот человек, когда Сэм ударил фонариком по решётке.
Я ещё раз всё объяснил.
Когда я описал, как он упал на колени и закрыл голову руками, она перестала писать.
— Он сделал это до того, как вы открыли загон, или после?
— До.
— И калитка ещё была заперта?
— Да.
— Он посмотрел на калитку, когда услышал звук?
Я задумался.
— Нет. Он просто рухнул. Будто знал, что сейчас будет.
— А что, по-вашему, должно было быть?
Я пожал плечами.
— Что-то плохое, наверное.
Вейл несколько секунд смотрела на меня.
— Кто-нибудь из вас его бил?
Я почувствовал, как у меня горит лицо.
— Нет.
— Я спрашиваю, потому что нам нужно установить, что произошло.
— Мы ему ничего не сделали.
— Хорошо.
Я откинулся на спинку стула.
— Слушайте, я понимаю, что нельзя было лезть в ту комнату, никому не позвонив. Понимаю, что мы, наверное, испортили вам расследование, когда открыли калитку. Но мы нашли взрослого мужика, который лежал в собственной моче в грёбаном загоне для скота. Мы не собирались закрыть дверь и ждать, пока нам кто-нибудь скажет, что делать.
Она дала мне договорить.
Потом сказала:
— Я и не говорила, что вы должны были так поступить.
Я почувствовал себя идиотом.
Это начинало входить в привычку.
Она открыла папку и подвинула ко мне через стол фотографию. На ней была маленькая комната за загонами, та самая, с мягким креслом и снимками на стене.
— Мы установили, что этой комнатой недавно пользовались. Там была свежая упаковка от еды, работающий обогреватель и чистящие средства, которые, судя по всему, принесли недавно.
— Значит, тот, кто его там держал, может быть где-то рядом?
— Возможно.
— А фотографии?
— Что с ними?
Я постучал пальцем по снимку.
— То, что его обнимает. Вы выяснили, что это?
Она какое-то время смотрела на меня.
— Мы изучаем всё, что изъяли.
— Я не об этом спросил.
— Я знаю.
Я начинал понимать, почему она детектив.
Она умела не сказать тебе ровным счётом ничего так, что ты чувствовал, будто у вас только что был целый разговор.
Потом она спросила, не соглашусь ли я навестить того человека в больнице.
Оказалось, с ним были проблемы.
Он выдернул капельницу, отказался от нескольких приёмов пищи и укусил медсестру, когда та попыталась снять у него с запястья опознавательный браслет. Никому не удалось вступить с ним в контакт, но он отреагировал на запись моего голоса с нагрудной камеры одного из полицейских.
— Как отреагировал? — спросил я.
— Успокоился.
Я уставился на неё.
— То есть он меня узнаёт?
— Мы думаем, что, возможно, да. Врачи считают, что знакомый человек может помочь.
Мне не особенно хотелось видеть его снова.
Знаю, звучит ужасно, но я почти не спал прошлой ночью. Стоило закрыть глаза, и я видел, как он сидит, скрючившись, на соломе, или вспоминал огромную руку, обнимавшую того маленького мальчика.
Какая-то часть меня хотела вернуться к сносу зданий и делать вид, что ничего этого не было.
Но потом я вспомнил, как он смотрел на меня, когда я дал ему воды.
— Ладно, — сказал я. — Съезжу.
В больнице его положили в отдельную палату подальше от людных частей отделения. У лифтов меня встретила соцработница и познакомила с доктором Нвосу, одним из врачей, которые его вели.
Это была маленькая женщина с усталыми глазами и на удивление прямой манерой говорить.
Прежде чем мы вошли, она объяснила, что пока неясно, насколько он понимает речь.
— Похоже, он узнаёт некоторые звуки и распорядок, — сказала она. — Но реакции у него не всегда последовательные. Мы стараемся не делать вывод, что он ничего не понимает, только потому, что он не может общаться привычными нам способами.
— Он говорить умеет?
— Он издавал разные звуки. Устойчивых слов мы пока не выявили.
— А что с ногами?
Выражение её лица изменилось.
— Суставы сильно повреждены. Судя по всему, что-то из этого развивалось много лет.
— Это можно исправить?
— Мы ещё обследуем его. Лечебная физкультура может помочь, но я не хочу обещать того, чего мы не сможем сделать.
Она показала мне его через маленькое смотровое окошко в двери.
Он сидел на матрасе на полу.
Больничную кровать отодвинули к стене, после того как он раз за разом пытался заползти под неё. На нём была больничная рубашка, наполовину стянутая с одного плеча, и кто-то дал ему толстое серое одеяло.
Он тихонько раскачивался, подобрав под себя колени.
Каждые несколько секунд он тёр уголком одеяла губы.
Он казался меньше, чем мне запомнилось.
Я спросил, сколько ему лет.
— Мы не знаем. По нашим оценкам, от сорока до сорока пяти.
— Господи. Он старше меня.
Она кивнула.
Почему-то от этого всё стало ещё хуже.
Я всё утро ныл про неоплаченные счета и больную спину. А этот человек прожил четыре десятка лет в помещении меньше моего гаража.
Доктор Нвосу объяснила, что со здоровьем у него всё необычно сразу в нескольких отношениях.
У него был дефицит питательных веществ, старые травмы и такие изменения в мышцах и суставах, каких и ждёшь после долгого заточения. Но были и следы медицинской помощи.
Некоторые травмы лечили как положено. На нескольких зубах стояли пломбы, для которых нужно специальное оборудование, а хирургические шрамы, судя по всему, зажили чисто.
Я спросил, значит ли это, что кто-то возил его к врачу.
— Не обязательно, — сказала она. — Только то, что его лечил кто-то, у кого были медицинские знания и оборудование.
— Зачем кому-то это делать, а потом держать его в загоне?
Она посмотрела в окошко.
— Хотела бы я знать.
И открыла дверь.
Он заметил нас не сразу.
Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на одеяло у себя на коленях. Волосы ему вымыли, а самые свалявшиеся клочья бороды кто-то подстриг.
С этого ракурса он выглядел почти обычным человеком.
Потом он пошевелился, и я увидел, как подогнуты под ним ноги: не так, как сгибаются человеческие ноги, а как у того, кого слишком долго держали в слишком тесном месте, пока он навсегда не врос в эти рамки. Кости под кожей казались неправильными, а сама кожа была исчерчена шрамами, старыми и новыми: одни ровные, хирургические, другие рваные, будто что-то когда-то его драло и раны плохо зажили без всякого ухода, кроме того, который был нужен, чтобы он оставался пригодным, как пригодной держат скотину, чтобы не испортилась раньше срока…
Доктор Нвосу заговорила тихо:
— Привет. К тебе пришли.
Он поднял глаза. Перестал раскачиваться. Несколько секунд просто смотрел, потом тихо издал горлом какой-то звук и пополз ко мне.
Я опустился на корточки.
— Привет, дружище.
Он остановился примерно в полуметре. Перевёл взгляд с моего лица на руки, а потом пригнул голову, будто ждал удара.
Я подумал, что напугал его, и чуть отодвинулся.
Но не успел я сообразить, в чём дело, как он подался ближе, просто наклонился и уткнулся лбом прямо мне в раскрытую ладонь.
Я замер.
Он так и сидел, мягко и ровно прижимаясь к моей руке.
Доктор Нвосу сказала от двери:
— Мне кажется… кажется, он хочет, чтобы вы его погладили.
Я медленно провёл пальцами по его волосам. Он сразу закрыл глаза, и из горла у него вырвался низкий довольный звук. Я продолжал гладить, а он придвигался, пока не положил щёку мне на колено. Несколько минут он казался совершенно счастливым. Не знаю, как объяснить, каково это было: взрослый мужчина с седой бородой и шрамами по всему телу отзывается на ласку, какой балуют собаку. Хуже всего было то, насколько естественно это для него было. Ни смущения, ни растерянности. Он хотел, чтобы его погладили, и когда я погладил, совсем расслабился.
Помню, я смотрел на его руки, лежавшие на полу. Костяшки покрыты толстой рубцовой кожей, ладони больше похожи на ступни, чем на руки. Я думал, сколько ему было, когда он перестал ходить прямо. Его заставили ползать? Наказывали за то, что вставал? Или он просто вырос там, где никто ни разу не показал ему, как положено двигаться человеку?
Мне не давала покоя фотография, где он ещё малышом стоит на ногах. Когда-то он умел ходить. Кто-то это у него отнял.
Через какое-то время он поднял голову и посмотрел на дверь. Потом издал звук, которого я раньше не слышал: три тихих звука, пауза, потом ещё три. Он не сводил глаз с двери.
Я посмотрел на доктора Нвосу.
— Это он делал, когда его вытащили из загона?
Она кивнула.
— Он делает это постоянно.
— Что это значит?
— Мы точно не знаем.
Он снова издал этот звук, и на этот раз я расслышал под ним что-то похожее на слово. Что-то вроде «ма».
Он посмотрел на меня.
— Ма-ма.
У меня сжался живот.
Доктор Нвосу присела рядом с нами.
— Можешь повторить?
Он глянул на неё, потом снова на дверь.
— Ма-ма.
Я уставился на него.
— Он говорит «мама»? Думаете, он… — Я вспомнил фотографии: огромная бледная рука обнимает его, держит, пока он спит.
Не особо задумываясь, я спросил:
— Ты ищешь маму?
Выражение его лица совершенно изменилось. Глаза расширились, и он издал резкий взволнованный звук.
— Мама! — повторил он и стал звать громче: — Ма-ма! Ма-ма!
Он так быстро рванулся к двери, что чуть не завалился назад. Схватился за ручку и попытался подтянуться и встать, но ноги под ним дрожали. Не дотянувшись как следует, он раздражённо заскулил.
Доктор Нвосу шагнула к нему.
— Тише, тише, всё хорошо.
Он не обращал на неё внимания, смотрел в маленькое окошко в двери и снова и снова издавал этот зов.
Смотреть на это было ужасно. Сначала он выглядел взволнованным, почти радостным, но когда никто не появился, разволновался по-другому. Скрёб дверь, пытался просунуть пальцы под неё.
Когда доктор Нвосу мягко отвела его в сторону, он заплакал. Не кричал, ничего не швырял, просто плакал. Сидел на полу, смотрел в сторону коридора и между всхлипами издавал эти тихие звуки.
Я попытался его успокоить, но он отстранился.
Он успокаивался почти десять минут.
— Это наша рабочая версия.
Я смотрел на эти слова.
Кто-то его дрессировал.
Не просто учил что-то делать, а подробно изучал, как он реагирует на наказания и поощрения.
Записывали, сколько он ест, как спит и как реагирует, когда его разлучают с тем, кто за ним ухаживает.
Была даже заметка о его голосовом поведении.
Длительная изоляция вызывает устойчивый зов. Аппетит снижается до восстановления контакта с опекуном.
Я вспомнил, как он плакал у больничной двери.
Вейл открыла следующую страницу.
В руках у меня хрустнула папка, бумага в ней была цвета старых зубов. Это была таблица роста, но отслеживала она вещи, не имеющие отношения к ребёнку. Рост. Вес. Заметки о послушании.
Некоторые строчки были просто цифрами. От других холодный кофе у меня в желудке подскочил.
Сопротивление при укладке: умеренное.
Реакция на коррекцию: удовлетворительная.
Самостоятельное стояние: пресекается.
Я наклонился так, что чуть не уткнулся носом в экран.
— Самостоятельное стояние? — Мой собственный голос прозвучал чужим.
Вейл не шелохнулась.
Я перечитал. Они не просто позволяли ему оставаться внизу. Они приучили его оставаться внизу.
Ниже была ещё строчка.
Передвижение на четырёх конечностях закреплено. Дальнейшая коррекция не требуется.
Я оттолкнул ноутбук. Он со скрежетом проехал по столу. В горле будто песка набилось. Вчера мне было жаль человека, который не может ходить. Теперь я знал, что ходьбу из него выбили.
— Зачем? — вырвалось у меня хрипло, как кашель. — Зачем такое делать?
Вейл только медленно покачала головой и открыла другое окно. Десятки папок, каждая помечена холодной цепочкой цифр и букв. 12-Ж. 08-В. 22-Е.
Курсор замер, у неё на запястье дрогнула жилка, потом она кликнула. На экране распустился кошмар в высоком разрешении. Младенец, распластанный на голом бетоне, кожа в пятнах, воспалённая.
Ещё клик. Старуха, кожа да кости, свернулась на загаженной соломе, металлическая бирка пробита скобой сквозь дряблую кожу на запястье, номер 43-Б резко выделяется на посиневшей плоти.
Ещё.
Те же безликие серые стены, та же ржавая кормушка, привинченная к полу, как алтарь.
У стены сидела женщина, малыш уткнулся лицом ей в шею, голова ребёнка постарше мёртвым грузом лежала у неё на коленях. На всех троих были стальные браслеты. Женщина смотрела прямо в объектив, и в глазах у неё не было ни мольбы, ни даже печали, только полная пустота, две дыры там, где должна быть душа.
— Вы их нашли? — спросил я. — Хоть кого-нибудь?
— Пока нет.
— Сколько их?
— Подтверждено двадцать девять человек.
Число так и повисло в воздухе. Двадцать девять.
— Господи Иисусе. Где они?
— Мы над этим работаем.
У меня по шее поползла жара. Тут фотографии детей за решёткой, а она говорит «работаем». Я ткнул пальцем в застывшую на экране женщину.
— Эти дети. Они живы?
— Не знаю.
— Сколько лет этому снимку?
— Мы ещё устанавливаем даты.
Мне пришлось отвернуться от свечения экрана и от её спокойного лица.
— Я понимаю, что вы расстроены, — сказала она тихо и ровно. — Я тоже. Но если вы будете на меня кричать, мы их быстрее не найдём.
Она была права. Я ненавидел то, что она права. Я буркнул что-то вроде «извините».
Она коротко кивнула и открыла новый скан: записи от руки на дешёвой линованной бумаге.
Объект: 17-Б
Вверху: Рождение
— Он там родился?
— Похоже на то.
Я читал дальше.
Матка: 09-А
Это слово я знал с дедовой фермы. Матка — это самка-производительница.
Взгляд зацепился за номер.
— Они записали его мать как скотину.
Вейл не возразила.
Ниже.
Отъём
Поголовье
Цикл воспроизводства
Под номером 09-А список номеров младенцев.
Возле некоторых стояли даты.
Возле других одно слово: Выбракован
Я посмотрел на Вейл, и голос у меня стал тихим и злым:
— Это грёбаный журнал учёта скота.
— Это одна из версий, — осторожно сказала она.
— Одна из версий? А какая ещё бывает? Они взвешивали младенцев, как телят. Они пустили его мать в цикл воспроизводства. — Руки у меня дрожали на краю стола. — Они ломали человека, пока он не решил, что ползать нормально, а еда из корыта это ужин. — Слова отдавали металлом. — Они держали его в чёртовом загоне.
Вейл подождала, пока я выговорюсь, и её собственное спокойствие наконец дало трещину, под ней проступили усталость и страх.
— Согласна, улики указывают на систематическое… животноводство, — сказала она, выплюнув это слово, будто оно протухло. — Но мы не знаем, кто это делал, сколько их и где сейчас остальные.
Она закрыла папку. Костяшки пальцев, сжимавших её, побелели.
— Есть ещё кое-что, — сказала она так тихо, что мне пришлось наклониться. — За холодильной установкой внизу. Укреплённый проход. На чертежах его нет.
У меня сдавило горло.
— Подвал?
— Возможно.
— Вы туда заходили?
— Нет. — Она наконец подняла глаза от стола, и взгляд у неё был пустой, вымотанный. — Конструкции ненадёжные. Туда подведено электричество. — Она помолчала. — И на полу свежие следы, ведущие внутрь.
Я вспомнил тёплый сырой воздух, который выдохнул на нас тот проломленный кусок стены. Свет, всё ещё горевший в конце коридора.
Кто-то по-прежнему пользовался этим местом.
— Далеко он тянется?
— Не знаю.
Я сглотнул.
— Там могут быть ещё люди?
Вейл не моргнула.
— Да.
Это был первый прямой ответ, который она дала мне за весь день. Вид у неё был такой же опустошённый, как у меня.
Перед уходом я спросил, может ли Сэм заехать потом и забрать наше снаряжение, когда её люди закончат.
Она сказала, что на объекте продолжается следствие и ни мне, ни ему нельзя подходить к нему ближе чем на квартал.
Я пообещал, что не подойдём.
Когда я это говорил, я действительно так думал.
Дома меня ждало сообщение от Норы: в силе ли наш завтрашний поход на фотовыставку.
Я написал: да, заеду в десять, как договаривались.
Потом сел на диван и открыл на телефоне фотографии с «Колдуотер Пэкинг».
Не знаю, что я там искал. Может, просто хотел снова увидеть это место обычным, каким оно было, когда мы только приехали. Очередное гниющее здание.
Я пролистал снимки погрузочной платформы, ржавых электрощитов, разбитых холодильных установок. Скукотища.
Потом нашёл фото, которое Тайлер сделал у технологической линии. На нём был Сэм.
Сэм стоял, уперев руки в бока, и смотрел на участок подвесного рельса с тем раздражённым видом, какой у него бывает, когда что-то не на своём месте.
За ним у бетонной стены стоял какой-то старый агрегат, весь в ржавчине.
А у самого пола, наполовину скрытая за ним, была прямоугольная металлическая решётка.
Я увеличил снимок.
Решётка была выкрашена в ту же паршивую серую краску, что и стена. Под ней темнело пятно, будто оттуда годами что-то сочилось. Винты, которыми её прикрутили, выглядели новыми.
Я смотрел на фото, пока не заболели глаза.
Потом отправил его Сэму.
«Видишь это?»
Он ответил через пять минут.
«Ага видел вчера»
«Что это?»
«Вентиляция наверно»
Я снова написал:
«Вейл говорит, под зданием что-то нашли».
Ответа не было.
Прошло несколько минут.
Потом телефон завибрировал.
«Я знаю».
Я выпрямился.
«В смысле знаешь?»
Ничего.
Я позвонил ему.
Сразу автоответчик.
Попробовал ещё раз.
То же самое.
Я уже начинал злиться, когда позвонила Нора. Голос у неё был слишком бодрый. Она спросила, нельзя ли пообедать в маленьком итальянском ресторанчике у музея, а не в центре. Я сказал, что можно. Мой большой палец всё постукивал по экрану, где светилось последнее сообщение Сэма.
Она стала рассказывать о фотопроекте, который делает для школы. Снимает заброшенные места: старые дома, пустые магазины. Обычно я слушал вполуха, листая почту или думая о работе. Но сегодня её слова меня зацепили. Она сказала, что такие мёртвые места хранят кусочки людей, которые оттуда ушли. Кружка на подоконнике. Детский рисунок, приклеенный к двери. Как будто здания ещё не знают, что опустели.
Я вспомнил фотографии, приколотые за загонами. Одинокое мягкое кресло. Аккуратно сложенные одеяла в ногах каждой лежанки. Кто-то там обустроил себе дом. Или что-то.
Нора замолчала.
— Ты ещё тут?
— Да, солнышко.
— Ты затих.
— Длинный день.
Она замялась.
— Тебе ведь не придётся завтра работать?
— Нет. Весь день твой.
— Обещаешь?
Я закрыл глаза.
— Обещаю.
После разговора я сделал бутерброд и попытался посмотреть телевизор. Не мог сосредоточиться. Хлеб был безвкусный. Около десяти я снова проверил телефон. От Сэма по-прежнему ничего. Я уже собирался звонить его жене, когда он наконец позвонил сам. В 22:47. Помню, потому что посмотрел на часы и подумал, что наору на него за такой поздний звонок.
— Привет, засранец, — ответил я.
Он не засмеялся.
— Кэл.
Голос был совсем не тот: тонкий, натянутый.
— Что такое?
— Послушай меня. — Он шептал. За ним было эхо, а под эхом мерное «кап… кап…», как будто вода капает где-то глубоко.
— Ты где?
Пауза.
— В «Колдуотере».
Я сел.
— Что?
— Я на комбинате.
— Ты совсем охренел?
— Кэл, просто послушай.
— Сэм, это место преступления.
— Знаю.
— Тогда какого чёрта ты там делаешь?
Он судорожно вдохнул.
— Вернулся за той решёткой.
Я встал.
— Господи, Сэм, зачем?
— Я не собирался лезть внутрь. Просто хотел посмотреть, куда она ведёт. Под погрузочной платформой есть технический лаз. — Я слышал, как он двигается, как скрипят по бетону его ботинки. — Думал, может, там люк для доступа. А потом кое-что услышал.
Я перестал искать ключи.
— Что услышал?
— Плач.
В комнате стало совсем тихо.
— Где?
— Под полом.
— Ты вызвал копов?
— Нет.
— Какого хрена нет?
— Сначала было похоже на кошку. Странный тихий звук через решётку. Подошёл ближе… а потом услышал «помогите».
Я с силой потёр лоб.
— Сэм, вылезай и звони в 911.
— Я крикнул через решётку, ничего. Под платформой есть люк. Он был не заперт.
У меня перевернулся желудок.
— Скажи, что ты туда не полез.
Тишина.
— Сэм.
— Я уже внизу.
Я схватил ключи.
— Твою мать, вылезай обратно.
— Погоди…
— Нет, я звоню Вейл.
— Кэл, я их слышу.
Я застыл.
— Их?
Долго ничего.
Потом в трубке, еле слышно, мокрый прерывистый звук. Слов было не разобрать. Просто плач. Ребёнка. По крайней мере, так мне показалось.
Сэм прошептал:
— Слышишь?
— Да.
— Вот это и доносилось через решётку.
Был и другой звук…
По линии прокатилось эхо металлического скрежета. Сэм сбился с дыхания.
— Эй? — позвал он, и голос отразился от невидимых стен. — Тут кто-нибудь есть?
Тихий плач оборвался.
— Сэм, уходи оттуда. Сейчас же.
Он не послушал.
— Эй, я тебя не обижу. Я пришёл помочь.
Что-то лязгнуло о металл. Я услышал, как он отскочил. Потом он выдохнул:
— Ни хрена себе.
— Что там?
— Тут дальше ещё одна комната.
Я вжал телефон в ухо.
— Какая комната?
— Вроде камеры. Дверь с таким армированным окошком.
— Не открывай.
— Там кто-то есть.
В желудке у меня осела холодная тяжесть.
— Кто?
Я слышал, как он переминается, как учащается его дыхание.
— Женщина.
Я вспомнил фотографии, которые показывала Вейл: женщина на бетоне, двое детей прижались к ней.
— Она ранена?
— Не знаю.
— Она тебя видит?
— Да.
Секунда тишины. Потом Сэм сказал:
— Просто сидит на полу.
— Сэм, послушай меня. Отходи и зови на помощь.
Ответа не было.
— Сэм?
— На ней такой же браслет.
У меня застыла кровь.
— Как у Семнадцатого?
— Ага.
Ещё пауза. Потом Сэм заговорил громче:
— Мэм? Вы меня слышите?
На фоне что-то зашуршало.
— Мэм, я позову помощь, хорошо? Мы вас вытащим.
Донёсся слабый звук, мягкий, почти как вздох.
Сэм долго молчал. Потом еле слышно прошептал:
— Кэл?
— Да?
— Она мне улыбается.
Я не знал, что сказать.
— Ладно.
— Нет, ты не понимаешь. Она улыбается так, будто меня знает.
Снова скрежет металла. Резкий щелчок.
Сэм перестал дышать.
— Что это было? — спросил я.
Ничего.
— Сэм?
Я услышал, как он отступил. Шаг. Ещё шаг.
— Кэл… тут внизу есть кто-то ещё.
Телефон заскользил у меня в мокрой ладони.
— Кто?
— Не знаю.
Послышался новый звук: низкий, тянущийся, влажный. Будто по песку волокут что-то тяжёлое.
Сэм пробормотал что-то, чего я не разобрал. Потом:
— Господи Иисусе.
Я уже бежал к пикапу.
— Сэм, уходи!
Без ответа.
— Сэм!
Женщина снова издала звук. Теперь отчётливее. Лёгкий, воздушный смешок, будто медленно спускает шина.
Потом Сэм закричал:
— Не подходи!
Что-то тяжёлое рухнуло на пол. Жуткий скрежет, а за ним мокрые шлепки, будто сырое мясо швыряют на бетон.
Я слышал, как он бежит: тяжёлые, паникующие шаги отдавались от близких стен.
— Сэм! Скажи что-нибудь!
Он задыхался, хватал воздух, будто получил под дых. Он успел выговорить три слова, прежде чем голос сорвался:
— Что ты такое?
Грохот: что-то разбилось, стекло или металл.
Сэм закричал. Не испуганно, а в чистом, животном ужасе. Крик оборвался, будто ему вырвали горло.
Потом тишина. Густая. Мокрая.
Я стоял у пикапа, прижав телефон к уху, сердце колотилось о рёбра так, что во рту появился привкус металла.
Я всё звал его по имени.
Ничего.
Но связь не обрывалась.
Несколько секунд я слышал только слабое гудение линии и теперь ещё что-то: «кап… кап… кап» по бетону, где-то там, где, наверное, упал Сэм.
Капли участились. Растеклись.
Потом шаги.
Медленные. Тяжёлые. Не человеческие.
Каждый шаг ложился уверенно, плотно и окончательно.
Они остановились возле телефона Сэма.
Я затаил дыхание.
У самого микрофона раздалось тихое пощёлкивание. Два щелчка. Пауза. Ещё два.
Точно как Семнадцатый, когда нервничал.
Зов.
То, что стояло над телом Сэма, кого-то звало.
Ноги у меня подкосились. Я осел на подножку пикапа, джинсы впитали холодную дождевую воду, но я её не почувствовал.
Я попробовал в последний раз:
— Сэм?
Ответа не было.
Но потом послышалось дыхание.
Прямо в микрофон.
Медленные мокрые вдохи сквозь забитые жидкостью лёгкие. Каждый выдох хрипел, а под ним слышалось слабое механическое жужжание, будто старый мотор силится провернуться.
Потом раздался низкий звук.
Такой воркующий звук издают, чтобы успокоить испуганную лошадь. Мягкий. Ободряющий.
И связь оборвалась.
Я перезвонил Сэму. Автоответчик. Ещё раз. Ничего.
Руки тряслись, когда я набирал 911. Я сказал диспетчеру, что мой друг на старой бойне и что я только что слышал по телефону, как с ним что-то случилось. Она спросила, знаю ли я, кто это сделал.
Я чуть было не рассказал ей. Про фотографии у меня в телефоне. Бледная конечность со слишком большим количеством суставов. Шесть пальцев. Мальчик, свернувшийся у чего-то, будто сделанного из воска и костей. Я сказал, что не знаю.
Она спросила, где я. Сказала, что полиция уже едет к комбинату. Я сказал, что дома. Она велела оставаться там.
Я не остался.
Я схватил ключи и сел в пикап.
Глупо, знаю. Надо было ждать. Оглядываясь назад, почти каждое моё решение было неправильным.
Но Сэм был со мной одиннадцать лет. Помог мне открыть фирму, когда у меня ничего не было. Работал бесплатно, когда не было заказов. Когда от меня ушла жена, он приехал с упаковкой пива и три часа слушал, как я ною на крыльце.
А теперь он был под тем зданием.
Я слышал, как он кричал.
Сидеть дома я не собирался.
Минут через десять зазвонил телефон.
Потянувшись за ним, я резко вильнул.
На экране светилось имя Сэма.
Я ответил:
— Сэм?
Тишина.
— Сэм, где ты? Скажи что-нибудь.
Ничего.
Я съехал на гравийную обочину, не глуша двигатель.
— Сэм, полиция едет. Просто скажи, где ты.
В динамике что-то зашуршало. Сухо, будто шевельнулась солома.
Я крепче сжал руль.
— Сэм?
Низкий выдох. Мокрый. Тихий.
Потом голос.
Неправильный, не человеческий. Как будто его хозяин слышал слова, но никогда не чувствовал их у себя во рту. Промежутки между слогами были не там, где надо. Одни звуки шипели, в них было слишком много воздуха, другие щёлкали глубоко в горле.
Оно говорило медленно.
— Хо-ро-ший.
Я не шевелился.
Прошло несколько секунд.
— Хо-ро-ший.
Ещё звук, скрежет, будто пластик провели по сетке микрофона.
А потом, нежнее нежного, таким ласковым тоном, что у меня кровь застыла в жилах:
— Хороший мальчик.
Звонок оборвался.
Я сидел на обочине с телефоном в руке и смотрел в никуда.
Я снова позвонил Сэму. И снова. Набрал его, наверное, раз двенадцать, пока не доехал до ворот «Колдуотера».
Он так и не взял трубку.
И до сих пор не берёт.
Как вам история?