Предыдущие части: «На заброшенном мясокомбинате мы нашли человека, который жил в загоне. Он не хотел уходить» и «Человек, которого вырастили как скотину, всё зовёт маму».
Жена Сэма спросила, будить ли девочек, и я понял, что десять минут отвечаю на её вопросы, так ничего толком и не сказав.
Было почти час ночи, уже наступила суббота. Я сидел в своём пикапе у «Колдуотер Пэкинг» и смотрел, как полицейские под рядом прожекторов таскают оборудование через погрузочную платформу. У забора ждали три скорые. У спасательной машины были распахнуты задние двери, а у входа кто-то развернул временный штаб. Каждый раз, когда из здания выходила очередная группа, я искал среди них Сэма. В конце концов я перестал делать вид, что высматриваю что-то другое.
Марисоль хотела знать, зачем её муж вернулся на бойню, не я ли его послал и почему никто не может сказать ей, что случилось. Я объяснил, что он нашёл ход под главным цехом и позвонил мне оттуда. Я не сказал ей про женщину за укреплённой дверью и про неровные шаги, которые приближались к Сэму, пока он шептал в трубку. И уж тем более не сказал про крики. После того как разговор оборвался, с его телефона мне перезвонили, и что-то густым незнакомым голосом произнесло: «Хорошо. Хороший мальчик».
— Лили хотела его дождаться, — сказала Марисоль. — Он обещал ей завтра блинчики. Она всё спрашивала, будет ли он дома, когда она проснётся.
Сэм всю неделю только и говорил что об этом завтраке. Лили, его восьмилетняя дочка, принесла из школы отличный табель, и он пообещал сводить её в закусочную, где блинчики тонут под клубникой и взбитыми сливками. Он показывал мне меню на телефоне и ворчал, что платить четырнадцать долларов за то, что можно приготовить дома, это грабёж. Когда я предложил ему самому их напечь, он сказал, что я не понимаю сути.
— Пусть спит, — сказал я. — Мы пока слишком мало знаем.
Я слышал, как у Марисоль дома тихо работает телевизор. Она помолчала несколько секунд, а потом спросила:
— Он говорил тебе, что собирается вернуться? Мне он сказал, что едет к тебе.
— Только когда уже был там. — Я вдавил большой палец в трещину на руле. — Он решил, что там кто-то заперт, и хотел его вытащить. Если бы я знал, я бы его остановил.
— Почему он мне не сказал? — На середине вопроса голос у неё сорвался. Какое-то время она плакала, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить девочек, а когда взяла себя в руки, спросила то единственное, на что я не мог честно ответить, не сделав хуже: — Ему было страшно, когда ты с ним говорил?
Я вспомнил, как Сэм шептал, что нашёл женщину в комнате со стальной дверью. Вспомнил, как он сказал мне, что что-то приближается, и как жутко изменился его голос, когда он наконец это увидел.
— Да, Мари, — сказал я. — Было.
— Тогда, пожалуйста, не обещай мне, что с ним всё в порядке. Все твердят, что всё будет хорошо, а никто ничего не знает.
Я сказал, что она права и что позвоню, как только что-нибудь узнаю. Когда мы попрощались, я снова набрал Сэма. Сразу включилось стандартное приветствие автоответчика, над которым я подтрунивал одиннадцать лет. Я оставил сообщение: полиция здесь, сделай всё, что можешь, чтобы дать нам знать, где ты. Я понимал, как глупо это звучит, но не мог повесить трубку, ничего не сказав.
Чуть позже меня нашла детектив Ханна Вейл. Спросила, сколько я рассказал Марисоль, а потом отвела меня в штабную машину, где капитан Рис из спасательной команды разложил исходные строительные чертежи здания. Ему нужен был кто-то, кто разбирается в старых фундаментах и объяснит, почему коридор под холодильным корпусом тянется на двенадцать метров дальше того места, где он, судя по чертежам, должен кончаться.
«Колдуотер Пэкинг» строили по частям. Самый старый разделочный цех был ещё сороковых годов, а холодильная пристройка стояла на отдельном фундаменте. Когда-то между ними шёл технический проход, хотя на планах округа он значился заделанным уже несколько десятилетий назад. Я сверил чертежи с фотографиями поисковых групп и показал, где кто-то мог пробиться в старую насосную, не потревожив здание наверху.
Рис спрашивал про несущие стены, заброшенные дренажные шахты и выдержит ли треснувший участок бетона спасателей с носилками. Почти час я занимался тем, в чём действительно разбирался. Отмечал опасные участки, проверял размеры и объяснял, почему более новая перегородка, скорее всего, маскирует ещё один проход. Под землю меня никто не звал. Рис ясно дал понять, что я здесь, чтобы консультировать, а не искать, и на этот раз я не спорил. Сэм уже полез туда, потому что не мог бросить человека. Я не собирался заставлять ещё одну группу искать и меня.
Пока я объяснял про шов в фундаменте, вошёл полицейский и что-то тихо сказал Вейл. Я услышал имя Сэма и встал раньше, чем она успела ко мне подойти. Его телефон нашли у дренажного канала под погрузочной платформой. Экран был разбит, на чехле кровь. Чья это кровь и хватит ли её, чтобы говорить о серьёзной ране, она сказать не могла. Я всё спрашивал, пока она наконец не положила ладонь на стол и не сказала:
— Кэл, будь у меня ответ, я бы тебе его дала.
Я думал о втором звонке. То, что со мной говорило, знало, как пользоваться телефоном Сэма, и было достаточно близко, чтобы воспользоваться им сразу после его крика. Я так и сказал, и Вейл ответила:
— Мы рассматриваем это как улику. Люди ещё ищут.
Меня бесило, как осторожно она подбирает слова. Потом у неё за спиной затрещала рация, и одна из групп доложила, что в комнатах под разделочным цехом нашли несколько живых людей.
Первой вывели женщину в бледно-голубом кардигане и ситцевом платье. Тёмные волосы были заплетены в косу до середины спины, на конце завязана зелёная ленточка. Фельдшер мерил ей пульс, а она с неподдельным восторгом разглядывала манжету тонометра у себя на руке. Спросила, может ли эта штука определить, когда человек врёт, и он невольно рассмеялся.
Заметив логотип у меня на куртке, она окликнула меня через всю парковку:
— Вы сверху? Вы ведь из тех, кто ломал стену, да?
Я представился. Она сказала, что её зовут Мириам и что они слышали, как мы работаем.
— Тётушка сказала, что кому-нибудь стоит показать вам, как держать молоток, пока вы не обрушили всё здание.
Она засмеялась, довольная своей шуткой, и протянула руку. Пожатие было крепким, но ладони покрывали толстые мозоли, а вокруг пальцев виднелись старые хирургические шрамы. На запястье был потёртый кожаный ремешок с выбитой на бирке надписью «11-Г».
Она перехватила мой взгляд.
— Его хотели срезать. Я сказала, что он мой.
Фельдшер тихо объяснил, что ремешок согласились оставить, пока она не успокоится. Мириам, похоже, это устроило, и она снова принялась разглядывать людей, выходивших из здания. Спросила, не видел ли кто-нибудь мальчика по имени Кит. Он маленький, сказала она, и боится чужих, особенно если трогают его ноги.
Я сказал, что спасатели ещё ищут. Она наклонилась ко мне и понизила голос:
— Если увидите Тётушку, передайте ей, что я ушла не без спросу. Эти люди заставили меня пойти, а я пыталась объяснить. Она изведётся от беспокойства.
Я спросил, кто такая Тётушка.
— Она о нас заботится. — Вопрос, похоже, её озадачил. Когда я спросил, живёт ли Тётушка тоже под землёй, она улыбнулась: — Конечно. Она не совсем такой формы, как вы, но она человек.
Фельдшеры покатили её к скорой, но она успела схватить меня за рукав. Лицо у неё стало мучительно серьёзным.
— Пожалуйста, скажите ей, что я была хорошей. Она ужасно расстраивается, когда кто-нибудь пропадает.
До рассвета вывели ещё троих, среди них мальчика лет двенадцати. Когда фельдшеры пытались его уложить, ступни у него подворачивались внутрь, а стоило кому-то коснуться его лодыжки, он вскрикивал. Мириам услышала его голос и стала умолять принести мальчика к ней. Тот сразу потянулся к ней, и она обняла его, убрала волосы со лба и стала напевать три тихие ноты, пауза, и снова те же три.
Я уже слышал эту мелодию. Семнадцатый напевал её, пока мы пытались вывести его из загона, и потом ещё раз в больнице, когда звал маму. Мириам гладила Кита по спине, пока его дыхание не выровнялось, а потом поцеловала в макушку.
— Ну вот и ты. Ты был таким хорошим. Тётушка будет тобой гордиться.
Так могла бы утешать испуганного ребёнка любая мать. Сэм точно так же обнимал Лили, когда та разбивала коленку или просыпалась от кошмара. Но на обеих лодыжках у Кита были толстые шрамы, и он не мог выпрямить ступни без боли. Кто-то сделал это с ним. Мириам, похоже, не находила в этом ничего необычного. Она только подоткнула одеяло вокруг его ног и объяснила фельдшеру, как сделать, чтобы ему было удобно.
К пяти утра спасатели осмотрели все доступные помещения, но инженеры запретили кому-либо заходить в глубокий коридор, пока не укрепят повреждённую опору. Рис велел мне ехать домой и спать. Я спорил, пока он не указал, что я дважды неправильно прочитал один и тот же размер и только буду их тормозить. Я уехал, зная, что Сэм всё ещё где-то в этом здании, если он вообще жив.
По дороге домой я позвонил Марисоль, и она ответила. Всю ночь она просидела за кухонным столом с бумажником Сэма, который он оставил на столешнице. Она слабо пошутила, что он никогда ничего не помнит, пока она не вложит ему это в руку, а потом рассказала, что накануне его исчезновения Лили нарисовала ему картинку. На ней Сэм стоял у своего пикапа и держал за руки обеих девочек, а сверху фиолетовым было написано: «ЛУЧШИЙ ПАПА». Лили сунула рисунок ему в нагрудный карман, чтобы ему было на что посмотреть, когда он по ней соскучится.
— Как думаешь, он знает, как сильно мы его любим? — спросила Марисоль.
Накануне они поругались из-за денег, и она не могла перестать вспоминать, что ему наговорила. Я заехал на пустую парковку и напомнил ей, как Сэм рассказывает о семье на работе, как он ездил через весь город за тем самым мороженым, которое она любит, как однажды потратил целую субботу, вырезая Лили бутерброды в виде зверушек, потому что та решила, что треугольники это скучно. Я не клал трубку, пока она сама не была готова попрощаться.
Дома я сел на край кровати и посмотрел на часы. Фотовыставка Норы открывалась в десять, всего через несколько часов, а я так и не сказал ей, что не приду. Она ответила весело, и от этого разговор дался ещё тяжелее. Я рассказал, что случилось с Сэмом и что мне, возможно, придётся вернуться к зданию. Она знала Сэма достаточно хорошо, чтобы испугаться, и сказала, что мне надо помочь его найти, если я могу.
А потом спросила, почему я не позвонил ей вчера вечером. Я попытался объяснить, что всё навалилось разом, но она меня остановила:
— Пап, я не злюсь, что случилось что-то срочное. Просто ненавижу, когда я чего-то жду, а потом чувствую себя дурой за то, что думала, будто ты придёшь. Мог бы сказать раньше.
Я годами оправдывал свои нарушенные обещания авралами на работе, но этому оправдания не было. Про выставку я помнил. Просто всё откладывал разговор о том, что не смогу прийти. Я извинился, не добавив никаких оправданий. Она сказала, что пойдёт с мамой и пришлёт мне фотографии, а перед тем как повесить трубку, сказала, что надеется, что с Сэмом всё хорошо. Потом я сидел и думал, сколько раз заставлял дочь ждать отца, который не придёт.
Мне удалось поспать часа три, а потом позвонила Вейл. Поисковики нашли в другой подземной комнате коробку с вещами Семнадцатого, и доктор Нвосу хотела узнать, узнает ли он что-нибудь. Когда я приехал в больницу, Семнадцатый лежал на матрасе прямо на полу, потому что паниковал, когда персонал пытался уложить его в кровать. Вокруг него разложили подушки, жалюзи были наполовину опущены, из маленького радиоприёмника играла старая кантри-песня. Кто-то вымыл ему голову и подстриг бороду. Без грязи было видно, что он вовсе не так стар, как мне сперва показалось.
Он сразу меня узнал и подполз по матрасу, чтобы уткнуться лбом мне в ладонь. Я сидел возле него на корточках, пока Нвосу объясняла, что на знакомых людей он реагирует лучше, хотя всё ещё пугается, когда кто-то без предупреждения выходит из палаты. Я перебирал ему волосы, и он устроился у моего колена, слушая музыку.
У Нвосу были и результаты снимков его ног. Часть повреждений объяснялась десятилетиями ползания, но были и хирургические изменения, которые не спишешь ни на травму, ни на запущенность. Несколько суставов намеренно закрепили в неправильном положении. Тот, кто делал эти операции, разбирался в медицине достаточно, чтобы правильно срастить одни переломы и навсегда затруднить другие движения.
Я спросил, можно ли что-то из этого исправить.
— Что-то, возможно. Но даже если операция возможна, надо думать о том, что он способен вынести психологически. — Она взглянула на Семнадцатого, который закрыл глаза, прижавшись к моему колену. — Он очень тяжело переживает, когда мы пытаемся выпрямить ему ноги. Мы не можем просто прогнать его через ещё одну процедуру, потому что считаем, что так ему будет лучше.
Пришла Вейл с фотографиями маленькой деревянной шкатулки, на крышке которой были грубо вырезаны зверушки. Внутри лежали ленточки, игрушки, детские фотографии и потрёпанная тряпичная зверюшка без одного глаза-пуговицы. Я показал фото Семнадцатому, и он вдруг потянулся к нему в радостном возбуждении. Кончики пальцев нашли вырезанных зверушек, а потом он повернулся к двери и сказал:
— Ма-ма.
Он начал напевать и смотреть в коридор. Я пытался объяснить, что у нас только фотография, но он всё смотрел на вход, ожидая, что кто-то появится. Когда никто не пришёл, лицо у него сморщилось. Нвосу забрала снимок, а я сидел с ним, пока он плакал у меня на груди. В конце концов он уснул, вцепившись рукой мне в рукав.
Я вспомнил фотографию, где он маленьким мальчиком спит, прижавшись к той огромной бледной руке, а шестипалая ладонь бережно лежит у него на животе. Ребёнок на той фотографии выглядел защищённым. Больше я не мог от этого отмахиваться, что бы ни сделала с ним Мать.
Перед тем как я ушёл, Вейл попросила меня помочь ей поговорить с Мириам. На большинство вопросов детективов та отвечать отказалась, но спрашивала про мужчину в рабочей куртке. Мы застали её в больничной кровати, она разглядывала пакетик соли, который принесли с обедом. Она аккуратно надорвала его и попробовала немного соли с ладони.
— Тётушка говорит, что много соли вредно, — сказала она мне. — Но сама её любит. Подсаливает, когда никто не видит.
Рядом с кроватью висела фотография кошки в рамке, и Мириам хотела знать, не принадлежит ли кошка кому-нибудь из больницы. Отсюда разговор перешёл на рассказ, который она написала в детстве: о потерявшемся коте, который нашёл дом, целиком сделанный из рыбы. Когда я засмеялся, она настояла, что рассказ серьёзный. Кот был напуган и голоден, объяснила она, и наконец нашёл место, где ему захотелось остаться.
— Зачем ему уходить оттуда, где он счастлив? — спросила она.
Я не смог придумать ответа, который не прозвучал бы как спор.
Вейл заверила её, что о Ките заботятся, и Мириам сказала нам, что он не любит, когда чужие трогают его ноги. Я спросил, как он повредил лодыжки. Прежде чем ответить, она сложила пустой пакетик из-под соли в крошечный квадратик и сунула под подушку.
— Раньше он везде бегал, — сказала она. — Лазил по шкафам и прятался за стиральными машинами. Тётушке это казалось забавным, пока он не прошёл через красную дверь.
Что за ней, Мириам объяснять не стала, сказала только, что Кит забрался туда, куда ему было нельзя. Тётушка нашла его прежде, чем что-то случилось, но так перепугалась, что могла его потерять, что проплакала всю ночь.
Я заметил, что Мириам натягивает одеяло на колени.
— А ты тоже убегала?
Её пальцы замерли. Она призналась, что лет в девять или десять добралась до служебной лестницы, потому что услышала голоса из вентиляции. Ей хотелось посмотреть на людей наверху. Тётушка нашла её раньше, чем она добралась до верха, отнесла обратно и часами держала на руках, спрашивая, зачем она сделала такую страшную вещь. Мириам помнила, как ей было неловко, что её несут, как младенца. Она не помнила, чтобы думала, что сделала что-то ужасно плохое, пока не увидела, как расстроена Тётушка.
Я спросил, что было после того, как Тётушка её вернула.
— Пришёл Доктор. Тётушка сказала, что мои ноги должны стать потише. — Она коснулась толстого шрама под коленом. — Мне было страшно, когда мне дали лекарство. Потом было так больно, что я не могла спать. Но Тётушка всё время была со мной. Она принесла все мои любимые вещи и пела, пока я не перестала плакать. Она даже научилась заплетать мне косу так, как мне нравится.
Я спросил, не Тётушка ли велела Доктору переделать ей ноги. Мириам нахмурилась, и впервые её лёгкая улыбка пропала.
— Она не хотела, чтобы я потерялась, — сказала она.
Когда я сказал ей, что та операция была неправильной, она посмотрела на меня так, будто я оскорбил человека, посвятившего ей всю жизнь.
— Тётушке было жаль, — настаивала она. — Она плакала каждый раз, когда плакала я. Она три дня ничего не ела, так ей было плохо. Доктору пришлось заставить её поесть. — Мириам натянула одеяло повыше, пряча под ним изуродованные суставы. — Никто никогда не любил меня так, как она, Кэл. Она помнит каждый мой день рождения и каждую книжку, которая мне нравилась. Она знает, что мне снится плохой сон, раньше, чем я проснусь.
Я ей верил, и от этого разговор становился только хуже. Я верил, что у Тётушки разрывалось сердце, когда она слышала, как Мириам плачет после операции. Верил, что она сидела у её кровати, приносила подарки и делала всё возможное, чтобы облегчить боль. И ещё я верил, что операцию приказала сделать она, потому что маленькая девочка напугала её, отправившись исследовать лестницу. Всё детство Мириам усваивала, что тот, по чьей вине она страдает, единственный, кто может потом её утешить.
Вейл поблагодарила её за разговор. Мириам смотрела, как мы идём к двери, а потом окликнула меня по имени.
— Если увидите Тётушку, скажите ей, что на этот раз Кит не убегал, — сказала она. — Я всю дорогу держала его за руку, как она меня учила. Пожалуйста, не говорите ей, что я была плохой.
К концу дня полиция сфотографировала комнату Мириам. Вейл показала мне снимки, потому что там нашлись вещи, похожие на те, что были в комнате смотрителя у Семнадцатого. У Мириам была узкая кровать, полка с самодельными куклами, туалетный столик и ненастоящее окно, за стеклом которого был нарисован удивительно подробный сад. Тот, кто его рисовал, не забыл ни яблонь, ни цветов, ни голубого неба с крошечными облачками. Я подумал, видела ли Мириам когда-нибудь настоящий сад или всю жизнь смотрела на этот нарисованный.
В деревянном шкафчике у её кровати стояли аккуратно подписанные коробки с открытками на день рождения, ленточками, прядями волос и детской одеждой. В одной лежала пара крошечных белых туфелек, начищенных и бережно починенных. Когда Вейл увеличила снимок, я увидел вшитые в подошвы металлические скобы. Каблуки были переделаны так, чтобы ограничить шаг. Под туфельками лежала деревянная табличка: «ПЕРВЫЕ БЕЗОПАСНЫЕ ШАГИ».
На другом снимке маленькая Мириам прижималась щекой к огромной шестипалой ладони. На одном из пальцев существа была завязана зелёная ленточка, такая же, как та, что до сих пор была у неё в волосах. Девочка улыбалась. Я узнал дряблую, морщинистую кожу с фотографий Семнадцатого, хотя понять, та же ли это смотрительница, было невозможно.
Туфельки хранили так, как родители хранят первую пару обуви ребёнка: начищенными, на виду, рядом с открытками со счастливых дней рождения. Тот, кто их расставлял, наверное, вспоминал, как Мириам училась ходить после операции, с чем-то вроде гордости. Она была любопытным ребёнком, ей хотелось исследовать мир, а её смотрительница сделала памятный сувенир из того, что лишила её такой возможности.
Около шести капитан Рис вызвал меня обратно в «Колдуотер». Инженеры укрепили повреждённый участок у насосной, и его команда готовилась нанести на карту ещё один проход. Мы час сверяли фотографии со строительными чертежами. Подземные помещения выходили за пределы первоначального участка, у них была своя вентиляция, водопровод и медицинское оборудование. Кто-то годами обустраивал это место для жизни так, что наверху никто ничего не заметил.
В одном из коридоров тянулись ряды отпечатков ладоней, сделанных краской. Маленькие принадлежали детям, а большие были почти вдвое больше моей ладони и шестипалые. Под отпечатками стояли даты, иногда рядом с парами ладоней, прижатых друг к другу. Они напомнили мне отметки роста, которые мы с Норой делали на косяке её двери. Она вставала на цыпочки, чтобы казаться выше, и мне приходилось мерить дважды, а она смеялась.
Под отпечатками стояла полка со стеклянными банками, в которых лежали завёрнутые в бумагу мелочи: зубы, волосы и кусочки кости. На каждой банке был идентификационный номер. На одной значилось «11-Г», на другой «17-Б». В банке Семнадцатого на вате лежал неровный белый осколок. На этикетке под его номером было написано: «ПЕРВАЯ КОРРЕКЦИЯ СТОЯНИЯ».
Я сказал Рису, что это похоже на трофеи, но ещё не договорив, понял, что это не так. Их разложили с той заботой, с какой хранят первый выпавший зуб ребёнка или прядь младенческих волос. Что бы ни забирали смотрители у своих детей, они хранили это, потому что оно было им дорого. Я ещё разглядывал снимок, когда по рации сообщили о движении в восточном коридоре.
Первое донесение было спокойным. Полицейские нашли укреплённую дверь со смотровым окошком и видели внутри кого-то. Потом командир группы сказал, что там двое: взрослый мужчина, стоящий на коленях у низкого матраса, и необычайно крупная женщина рядом. Лица мужчины он не видел, но тот, кажется, был в светлой одежде.
Я шагнул ближе к рации.
— Спросите, Сэм ли это.
Вейл положила руку мне на плечо и сказала, чтобы я дал группе безопасно установить контакт. Рис приказал полицейским оставаться на позициях, и мы слушали, как один из них кричит через дверь, представляется полицейским и спрашивает у мужчины, как его зовут.
Сначала ответа не было. Потом из динамика донеслось низкое, неровное мычание. Три ноты, пауза, и снова те же три. Та самая мелодия, которой Семнадцатый звал маму и которой Мириам успокаивала Кита.
— Она поёт, — доложил полицейский. — Мужчина смотрит в нашу сторону. Пытаемся заставить его подойти ближе.
Я слышал, как полицейский позвал:
— Сэр, вы меня слышите? Если вам нужна помощь, подойдите к окну.
Раздался тяжёлый скрежет, будто что-то огромное перенесло вес по полу. А потом ответил женский голос, густой и старательно выговаривающий каждое слово:
— Нет. Он отдыхает.
От этого голоса у меня скрутило живот. Я знал его по телефону Сэма. Те же натужные согласные и неестественные паузы, только теперь в нём звучала почти рассеянность, словно разговор с полицейскими был не так важен, как то, чем она занималась за дверью.
Полицейский объяснил, что им нужно проверить, в каком состоянии мужчина. Доложил, что мужчина поднял голову и двинулся к окну. Я слышал, как он подбадривал его, говорил, что у того всё хорошо получается, надо только подойти ещё чуть-чуть.
Потом мычание оборвалось.
— Она встала между ним и дверью, — сказал полицейский. — Тянет его назад. Он, похоже, расстроен.
Где-то рядом с микрофоном заплакал мужчина. Голос был слишком слабым, чтобы я его узнал, но я слышал, как кто-то пытается говорить сквозь рыдания. Женщина издала тихий утешающий звук и сказала:
— Ну-ну. Ну-ну. Хороший мальчик.
Вейл посмотрела на меня. Она слышала эти слова. Рис тут же приказал группе не приближаться, но полицейский попробовал ещё раз и сказал женщине, что никто не собирается причинять вред ни ей, ни мужчине.
— Не забирать, — сказала она.
Повисла долгая пауза, пока полицейский объяснял, что они только хотят убедиться, что мужчина в безопасности. Потом она повторила, громче, со странным мокрым всхлипом в голосе:
— Пожалуйста. Не забирать.
Рис приказал группе отходить. По рации было слышно, как по бетону топают ботинки и кто-то спрашивает мужчину, может ли он пойти с ними. Женщина снова замычала свою мелодию, но мужчина всё плакал, и один из полицейских подошёл достаточно близко, чтобы заглянуть в окошко.
Первый удар был таким громким, что динамик захрипел. За ним последовал второй, металл заскрежетал по камню, и закричали сразу несколько человек. Командир группы орал, чтобы все отошли от двери. Кто-то кричал, что ранен полицейский, другой голос вызывал медиков. Рис кричал в микрофон, приказывая немедленно отступать.
Сквозь неразбериху женщина продолжала умолять:
— Не забирать. Пожалуйста. Не забирать.
Её слова взлетали и срывались, а потом я услышал, как она плачет. Жуткие, задыхающиеся звуки, какие я слышал от родителей, когда с их ребёнком что-то случилось. По рации пришёл ещё один чудовищный удар, а за ним крик мужчины от боли.
В конце концов группа сумела отступить вместе с раненым. Пока его оттаскивали, рыдания женщины стихли под той знакомой мелодией. Она снова мычала, видимо, чтобы успокоить того, кто остался в комнате.
Через пятнадцать минут на носилках вынесли полицейского Харлана. Днём я разговаривал с ним про погрузочную платформу и помнил, как он упоминал, что его младшая дочка только пошла в детский сад. Правая рука у него была сильно сломана, и один фельдшер пытался удержать его неподвижно, пока другой закреплял шину. Харлан всё спрашивал, вытащил ли кто-нибудь того мужчину.
Он заметил меня у скорой.
— Кэл, она думала, что мы делаем ему больно, — сказал он. Лицо у него было бледным и мокрым от пота. — Он пошёл к нам, а она утащила его назад. Он плакал. Она всё пыталась закрыть ему уши, чтобы он нас не слышал.
Я спросил, разглядел ли он мужчину достаточно, чтобы узнать. Харлан покачал головой и поморщился, когда от движения дёрнуло руку.
— Я подошёл слишком близко. Подумал, что она сделает ему больно, и велел его отпустить. А она схватила меня. — Он тяжело сглотнул и посмотрел на здание. — Она плакала, пока это делала. Я слышал, как она говорила, что ей жаль.
Фельдшеры погрузили его в машину раньше, чем я успел спросить что-то ещё. То, что было за той дверью, сломало ему руку, видимо, искренне считая, что защищает мужчину рядом с собой. Это не было бездумным нападением. Она боялась его потерять и, пытаясь этого не допустить, страшно покалечила человека. Но от этого травма Харлана не становилась менее настоящей. Его тоже ждала семья.
Поисковые группы отошли, пока инженеры прокладывали обходной путь. Я помог Рису найти служебную шахту, которая могла вывести за занятую комнату, но заходить в неё было нельзя, пока не проверят опоры. Ожидание становилось невыносимым. Я понимал, почему никто не может ринуться в коридор, где огромное существо только что наполовину сорвало с петель укреплённую дверь. Но я не мог перестать представлять себе Сэма по ту сторону, слушающего, как уходят его спасатели.
Незадолго до полуночи меня нашла Вейл. Поисковики успели сфотографировать соседнее помещение до столкновения, и часть улик перенесли в охраняемое место. Она хотела, чтобы я опознал найденную там одежду.
В комнате были низкая кровать, маленький стул, полка и несколько аккуратно сложенных одеял. Кто-то поставил у матраса миску с водой и разложил под рукой медикаменты. В ногах кровати лежала рабочая куртка Сэма. Я узнал дыру у левого кармана: прошлой зимой он зацепился за арматуру. На следующем снимке стояли рядышком его ботинки, один начищенный до блеска, другой ещё в грязи.
— Это его, — сказал я Вейл. — И то и другое. Он ни в какую не хочет выбрасывать эту куртку, а ботинки носит каждый день.
Я спросил, была ли в комнате кровь или следы того, что его перемещали насильно. Она сказала, что на снимках нет больших пятен крови, но следователи ещё не закончили осмотр. Мне хотелось верить, что кто-то снял с Сэма одежду, потому что он жив и ему нужен отдых. Вейл мягко напомнила, что то, что у кого-то его вещи, ещё ничего не доказывает.
Потом она показала мне доску, висевшую над матрасом. На ней были приколоты фотографии Семнадцатого и записи о поведении: как он реагирует на похвалу, как переживает, когда его разлучают с Матерью, и почему во время лечения рекомендуются знакомые звуки. Почерк был аккуратным, почти врачебным, а на полях иногда попадались личные заметки.
Под остальными добавили новую карточку. «НОВЕНЬКОМУ НУЖНО УТЕШЕНИЕ», — гласила она. На полке под ней кто-то положил расчёску, чистые бинты и сложенную ткань. Комната выглядела подготовленной для раненого гостя, так мог бы всё устроить преданный опекун для того, кто напуган и не может о себе позаботиться.
А потом я увидел приколотый рядом с записями детский рисунок. Мужчина стоял возле грузовика и держал за руки двух маленьких девочек под жёлтым солнцем. Фиолетовые буквы сверху складывались в «ЛУЧШИЙ ПАПА». Лили нарисовала бороду Сэма, вмятины на его пикапе и бейсболку козырьком назад, в которой он возился во дворе. Сомнений не было: это тот самый рисунок, о котором мне рассказывала Марисоль.
Я сел. Я вспомнил, как Сэм при любой возможности доставал фотографии дочерей и показывал их людям, которые видели их уже сто раз. Лили нарисовала, как он держит за руки её и сестру, и он взял этот рисунок с собой в «Колдуотер», потому что она попросила держать его поближе.
Кто-то вытащил его у него из кармана и приколол над его новой кроватью. Внизу рисунка была короткая приписка от руки, которую я заметил, только когда Вейл увеличила снимок: «ОН ПО НИМ СКУЧАЕТ».
Тот, кто это написал, знал, что у Сэма есть жена и дочери. Знал, что ему страшно и он хочет домой. Я представил, как он лежит на этом матрасе, показывает кому-то рисунок своих девочек и рассказывает про обещанный Лили завтрак. Может, существо слушало. Может, даже жалело его. Она держала рисунок там, где он мог его видеть, значит, понимала, как это для него важно.
Я посмотрел на остальные записи. Там говорилось, что Семнадцатому в минуты тревоги нужны знакомые голоса и что он успокаивается, когда его держат на руках. Я вспомнил, как быстро он расслабился под моей ладонью в больнице. А потом подумал о женщине за укреплённой дверью, которая мычала свою мелодию, пока взрослый мужчина плакал, и называла его хорошим мальчиком, когда он перестал пытаться уйти.
Вейл сказала, что из комнаты изъяли ещё один планшет с записями. Заголовок был пустым, видимо, ждал идентификационного номера, но описание под ним было конкретным: взрослый мужчина, сильный, сопротивляется, когда его трогают, тревожится в незнакомой обстановке. Объект отказывался от еды, пытался выбраться в коридор и неоднократно просил о контакте со своей «ПРЕЖНЕЙ СЕМЬЁЙ».
Я уставился на эти слова. Марисоль и девочки не были прежней семьёй Сэма. Они были его семьёй. Из записи выходило, будто перемену уже решили и только Сэма о ней не уведомили.
Следующая запись гласила, что показ рисунка уменьшает его возбуждение, и рекомендовала продолжать, «ПОКА НЕ ПЕРЕЙДЁТ ПРИВЯЗАННОСТЬ». Я спросил Вейл, понимает ли она, что это значит. Она сказала, что, похоже, речь о попытке выработать у него зависимость от новой опекунши, хотя всей процедуры она пока объяснить не может. Записи от руки включали время кормления, лекарства и указания не оставлять его одного, когда он напуган.
Это была та же забота, что и в записях о Семнадцатом. Тот, кто за это отвечал, умел понять, когда пленнику страшно, знал, какие воспоминания его утешают, и терпеливо учился делать так, чтобы ему было спокойно. Беда в том, что «спокойно», похоже, означало забыть, что у тебя есть ещё какое-то место, где ты свой.
Вейл открыла старую медицинскую карту Семнадцатого. Ближе к концу несколько записей касались его дальнейшего содержания на объекте. В одной говорилось, что он превысил рекомендуемый срок, и предлагалось «ЛИКВИДИРОВАТЬ». Под ней стояла пометка «ВОЗРАЖЕНИЕ МАТЕРИ». На следующих страницах фиксировались неоднократные отказы его отдать, случай, когда была повреждена укреплённая дверь, и дополнительные меры предосторожности, введённые из-за агрессии смотрительницы, когда персонал пытался его забрать.
Последняя запись была датирована всего несколькими месяцами ранее: «СОДЕРЖАНИЕ ОДОБРЕНО ПРИ УСЛОВИИ ЗАМЕНЫ». Я читал дальше, пытаясь понять, как эти слова складываются вместе. Кто-то в «Колдуотере» решил, что Семнадцатый больше не нужен или что ему не положено оставаться в живых. Мать не позволила его забрать. После нескольких случаев насилия они, судя по всему, согласились оставить его в живых, если его место займёт кто-то другой.
Я вспомнил два пустых загона рядом с загоном Семнадцатого, свежую солому и аккуратно сложенные одеяла. Я решил тогда, что они ждут людей, которых куда-то перевели. Теперь я задумался, не готовился ли кто-то к новому поступлению задолго до того, как мы вскрыли фальшивую стену.
— Сэма держат там, чтобы заменить Семнадцатого, — сказал я.
Вейл предупредила, что личность мужчины, которого видели в смотровом окошке, ещё не подтверждена. Я понимал разницу, но его одежда, рисунок и записи почти не оставляли мне надежды, что речь о ком-то другом.
Я попросил показать остальную карту нового объекта. Под записями о кормлении и утешении был график, разбитый на этапы. Первый касался сна, гигиены и снижения тревоги. Опекунше предписывалось оставаться рядом, давать знакомые вещи и хвалить за послушание. Тот, кто это писал, похоже, особенно заботился о том, чтобы мужчина чувствовал себя любимым и защищённым.
Второй этап касался передвижения. В одном наблюдении предупреждалось, что физически он по-прежнему способен покинуть отведённую зону и может попытаться добраться до служебного коридора. Рекомендовалось усилить надзор, но если попытки вернуться к прежней семье продолжатся, следующий шаг уже был решён.
«ПРИСТУПИТЬ К КОРРЕКЦИИ СТОЯНИЯ». Я вспомнил банку с пометкой «17-Б» и кусочек кости внутри. Я видел фотографии, где Семнадцатый маленьким мальчиком стоит на ногах, до того как ему повредили колени и лодыжки. Мириам рассказывала мне, как Доктор сделал её ноги потише, чтобы она не пугала Тётушку побегами. Те же слова появлялись в карте Сэма, и мне не нужно было, чтобы кто-то объяснял, что они значат.
Процедуру назначили на следующее утро. Я спросил Вейл, успеют ли спасатели добраться до комнаты раньше. Она сказала, что инженеры осматривают обходной проход и что все свободные группы работают над тем, чтобы найти безопасный подход. Я видел, как ей хочется дать мне ответ получше, но обещать она ничего не стала.
Я снова посмотрел на рисунок Лили. Сэм взял его с собой в «Колдуотер», потому что дочка хотела, чтобы он помнил о ней на работе. Наверное, он показывал его тому, кто его нашёл, объясняя, что дома его ждут жена и дети. Кто-то слушал достаточно внимательно, чтобы записать, что он по ним скучает. Кто-то держал рисунок в чистоте и повесил его туда, где он мог видеть его каждый раз, когда ему становилось плохо.
Я думал о том, как бережно хранили детские игрушки Семнадцатого и как первые ограничивающие туфельки Мириам стояли начищенными в шкафчике рядом с табличкой, прославляющей её безопасные шаги. Я представлял себе существо у кровати Сэма: оно разглаживает одеяла, слушает его рассказы о дочерях и гладит по голове, пока он умоляет отпустить его. Может быть, ей правда его жаль. Может быть, она даже плачет, когда ему больно.
Это пугало меня больше всего. Если бы она хотела его только наказать, было бы хоть какое-то понимание того, что она делает. Но она пыталась сделать его частью своей семьи и уже решила, что со старой семьёй ему нужно помочь расстаться.
Всю ночь я пытался понять, почему голос в телефоне Сэма звучал так довольно после его крика. Глядя на график лечения, я наконец понял. Она ему не угрожала и не радовалась его боли. Она хвалила его за то, что он позволил себя утешить.
В последний раз, когда я видел Сэма, он смеялся над тем, что Лили хочет блинчики в виде зверушек. Я до сих пор слышал, как Марисоль спрашивает, знает ли её муж, что семья его любит. А где-то под «Колдуотер Пэкинг» кто-то готовился сделать с Сэмом то же, что сделали с Семнадцатым, не из ненависти, а потому что не мог вынести мысли его потерять.
Если его не вытащат до утра, его дочери, может быть, всю оставшуюся жизнь будут гадать, почему отец так и не вернулся домой, а то, что его там держит, с любовью позаботится о том, чтобы он уже никогда не смог вернуться.
Как вам история?