Я нашёл адрес Квинтаны Хесс в интернете и решил выехать рано утром.
Я подумал было снова запереть револьвер в сейфе, но какой в этом смысл? Пришло время смириться. Спрятать револьвер я не мог, он бы меня нашёл. Уничтожить тоже не мог, он был неуничтожим.
Я положил его на тумбочку и выключил свет.
Сон всё равно не шёл. Я то и дело открывал глаза и ловил себя на том, что смотрю на револьвер, а револьвер смотрит на меня.
В конце концов я сел и схватил его. Я больше не мог сопротивляться. Тяга была слишком сильной.
Если револьвер меня соблазнял, пусть так. Это почему-то казалось неизбежным.
— Ну давай.
Не знаю, зачем я это сказал, но сказал.
Я упёр большой палец в курок (ну давай) и быстро взвёл его.
Но ничего не произошло.
Я попробовал ещё раз.
Опять ничего, только тихий щелчок вставшего на место курка.
Неужели револьвер надо мной издевается? От этой мысли по телу пробежал холод.
Внезапно я уже торопливо одевался. Я вышел из дома в ночь и незаметно скользнул в машину. Завёл её и тронулся, бесшумно проплывая по сонному району.
Через несколько минут я уже въезжал на мост Килгор-Экстеншн. Я остановился посередине и вылез из машины.
Я быстро подошёл к краю. Металлические перила остановили меня, но не мою руку. Я продолжал замах вперёд, сжимая Лефоше, пока не отпустил его в полёт.
Я смотрел, как он плывёт сквозь туманную дымку. Наконец он упал в бурлящую внизу реку и беззвучно исчез.
Наконец-то я почувствовал, что заслужил минуту покоя.
Я перевёл дух. Чего бы я только не отдал, чтобы удержать это чувство. Хотя бы до утра.
Меня звал сон. Пожалуйста, господи, дай поспать.
Я оттолкнулся от перил, повернулся и вздрогнул: передо мной лицом к лицу стоял Анджело.
Он быстро замахнулся на меня. Нож. Лезвие полоснуло меня по горлу.
Я дёрнулся и проснулся.
Я снова лежал в постели, мокрый после кошмара.
Револьвер Лефоше всё так же лежал на тумбочке. Просто лежал и искушал меня. Издевался надо мной.
Я одним рывком вскочил с кровати и схватил его. Палец оказался на курке, хотя я этого сознательно не решал.
Я был готов это сделать. Готов взвести курок. На этот раз по-настоящему. Совершенно не во сне.
Да к чёрту, давай уже, давай сейчас!
Зазвонил телефон, и наваждение рассеялось.
Я разжал пальцы. Револьвер упал на пол.
Телефон всё звонил, возвращая меня к самому себе.
Звонил мой сын. Меня охватила паника.
— Что случилось, Макс?
— Не могу уснуть.
Я с облегчением прерывисто выдохнул.
— Мне очень жаль, дружище. Я тоже не могу уснуть.
— Когда мне можно домой? Я скучаю.
Эмоции полоснули меня как ножом.
— Скоро. Обещаю.
Я не вешал трубку так долго, как только мог, просто слушая, как дышит мой сын.
— Я тоже по тебе скучаю, дружище.
Наконец Макс сонно зевнул и отключился.
Потом я два часа ехал до Лумиса. Пытаться уснуть не было смысла. Я припарковался перед маленьким тёмным домом в конце тихого тупика.
Револьвер Лефоше лежал на пассажирском сиденье.
Солнце ещё не показалось над горизонтом.
Я ждал.
Наконец зажёгся свет. Я понимал, что стоит подождать ещё немного, но ждать мне надоело. Я сунул револьвер за пазуху куртки и выскочил из машины.
Я поднялся по шатким ступенькам крыльца и постучал в дверь. Она распахнулась почти сразу, и это застало меня врасплох.
Это была Квинтана Хесс.
Женщина, проклявшая револьвер, который убил мою дочь, вдруг стояла прямо передо мной. Эта милая старушка была причиной всей моей боли.
— Доброе утро, — сказала она с тёплой улыбкой.
Похоже, она обрадовалась гостю, даже в такой странный час, и пригласила меня войти, не спросив, кто я и зачем пришёл. Сказала, что заварит чаю.
Я вошёл.
Дом выглядел так, будто в нём десятилетиями ничего не менялось.
На первый взгляд было уютно. Но чем внимательнее я смотрел, тем тяжелее и тревожнее становился воздух в комнате. Окаменевшая жизнь.
Квинтана поставила чайник на плиту и зажгла огонь.
Я остался у двери и начал осторожно задавать вопросы. Я и проделал весь этот путь ради вопросов. Больше у меня ничего не было.
Давно ли она здесь живёт? Одна ли? Мне интересна её семья. Я так понял, у неё был сын. Как его звали? Каким он был?
Квинтана отвечала и рассказывала подробности, но я видел, что память у неё мутная. Было очевидно, что она выдумывает, чтобы заполнить пробелы.
Её сына звали Тедди.
Он был застенчивым мальчиком. Маменькиным сынком.
Она изливалась с материнской гордостью, то признавая, что он мёртв, то веря, что он жив и всё ещё тот двенадцатилетний мальчишка.
— Мне очень жаль, что он умер, — сказал я. — Я знаю, каково это, потерять ребёнка.
На мгновение Квинтана, кажется, расстроилась.
Но мгновение быстро прошло, и она снова улыбалась: болезнь в её голове погасила обжигающее воспоминание.
Она разлила чай по двум кружкам, и мы устроились за кухонным столом. Она предложила сыграть в рамми и сдала карты.
— Вы можете рассказать мне про револьвер Лефоше? — наконец спросил я как можно небрежнее.
— А что вы хотите узнать? — поинтересовалась Квинтана, сделав ход и выложив десятку, валета и даму пик.
— Чей это был револьвер?
— Вернона Диксона. Отца Брэндона. Он собирал всякое. Всякое со времён Гражданской войны.
— Брэндон дружил с Тедди?
— Учились в одной школе. Брэндон был старше Тедди.
Я сделал следующий ход, выложив три семёрки, и продолжил расспрашивать, понемногу подбираясь к проклятию. Я почему-то знал, что должен быть уважительным.
Ни один вопрос не казался запретным. Но Квинтана всё отмахивалась, увиливая за подводившей её памятью.
Понятия не имею, о чём вы, милый.
Не люблю забивать себе голову такими неприятностями.
Вы дружите с моим сыном?
А ваша мама знает, что вы здесь? Надо бы ей позвонить, чтобы она не волновалась.
Квинтана выложила оставшиеся карты, выиграла кон и пошла к телефону звонить моей матери, по какому бы там ни было номеру.
— Моя дочь умерла, играя в эту игру.
Квинтана сняла трубку, но не могла вспомнить, кому звонит.
— Нина тоже была застенчивой. А ещё красивой, умной и замечательной подругой. Ей было не всё равно, что с людьми. Но она поддалась искушению, сыграла в игру, ей показали самоубийство, и она убила себя, потому что её заставил револьвер.
Квинтана силилась понять, что она чувствует. Чувство было, даже если она не могла толком его назвать.
— Вам нужно спасти свою дочь, — наконец сказала она, будто желая разрядить обстановку.
— Моя дочь мертва. Её убил Лефоше. Ваше проклятие её убило.
Квинтана отмахнулась от моих слов.
Она вернулась к столу и сдала ещё один кон.
— Тогда остановите её. Если вы её любите, не дайте ей нажать на спуск, и вы её спасёте. Спасёте вас обоих.
Мне хотелось понять, что она говорит. Хотелось отличить то, в чём есть смысл, от того, что просто ускользает из её памяти.
Но Квинтана больше не отвечала на мои вопросы.
Я достал Лефоше из-за пазухи и положил на стол между нами. Не знаю, собирался ли я это делать, но я был в отчаянии.
При виде револьвера в Квинтане что-то переменилось. Что-то первобытное.
Думаю, воспоминание о револьвере каким-то образом пробилось сквозь повреждения в её мозгу и вернуло всё. Её боль и горе. Её мстительность. Всё сразу.
Мне было её жаль, но упустить этот момент я не мог. Я продолжал добиваться ответов.
Я всё просил её снять проклятие, уничтожить револьвер.
Я умолял её прекратить игру, пока не пострадал кто-нибудь ещё.
Отчаянные мольбы подняли меня на ноги. Между нами был стол, и всё равно я нависал над ней.
Я вдруг схватил револьвер и приставил его к своей голове. Этим жестом я хотел заставить её посмотреть мне в глаза, и это сработало. Вся мука Квинтаны была на поверхности. И, честно говоря, у меня от этого сердце разрывалось.
Что делать дальше, я не придумал. Я просто ждал, что будет.
Ждать пришлось недолго.
Откуда ни возьмись на меня кинулась жуткая фигура с лицом, изуродованным выстрелом.
Богом клянусь, это было на самом деле.
Она налетела на меня смазанной вспышкой, но у меня не было ни малейших сомнений, кто, или что, это такое.
Это был Тедди, сын Квинтаны.
Его измученный призрак врезался в меня и отбросил назад.
Я наткнулся спиной на чьё-то крепкое тело. От удара меня развернуло.
Там стоял Анджело.
Не успел я среагировать, как мне в голову врезалась монтировка, и всё погрузилось во тьму.
Комната мигнула и обрела резкость.
Я понятия не имел, сколько прошло времени. Всё было перевёрнуто. Я лежал на полу кухни, там, где упал.
Голова раскалывалась.
Я чувствовал на лице кровь.
Квинтана всё так же сидела за кухонным столом. Она прихлёбывала чай и раскладывала пасьянс.
Мне хотелось поднять голову, но я не был уверен, что готов к боли.
Давай быстро.
Я пересилил себя и, шатаясь, поднялся на ноги. Голова кружилась.
Квинтана подняла взгляд от карт, будто удивившись, что у неё на кухне кто-то стоит, словно всякая память обо мне исчезла. Она пожелала мне доброго утра. Предложила чашку чая и зажгла огонь под чайником.
Шум в соседней комнате потянул меня туда.
Я шагнул в гостиную и увидел, что Анджело сидит на краешке дивана.
Он сжимал револьвер Лефоше. Курок был взведён. Он играл в игру, глаза у него были стеклянные и тёмные.
Голова у меня продолжала грохотать, как отбойный молоток. Комната закружилась. Я попытался ухватиться за дверной косяк, но всё снова почернело.
Когда я очнулся, я лежал на спине и смотрел в потолок.
Я слышал в комнате странные звуки. Утробные стоны. Тяжёлое дыхание. Всхлипы.
Наконец я перекатился на бок, в сторону звуков. Они исходили от Анджело. Он всё так же сидел на диване, сжимая в руке револьвер, и всё так же играл в игру.
Лицо у него было грязным от слёз. Он мучился.
Но всё равно продолжал взводить курок.
Я гадал, сколько раз он сыграл. Сколько насилия и смертей пережил.
Зачем он это делает?
Я не понимал этого человека.
Очередной сеанс закончился, и в глаза Анджело вернулся свет, но ему всё было мало. Его потребность казалась ненасытной, и он сделал это снова: опять взвёл курок.
Это его уничтожало. Сводило с ума. Но он не мог остановиться.
Он продолжал играть, переживая убийство за убийством, теряя себя в этой отупляющей, душераздирающей видеоигре наяву.
Очередной сеанс закончился, и Анджело, даже не переведя дух, снова взвёл курок.
Но на этот раз что-то было иначе.
На этот раз, куда бы Анджело ни попал, что бы ни увидел в этом заходе игры, на его омертвевшем лице появилась едва заметная улыбка. Облегчение и надежда.
Я пытался понять, что он переживает.
Я не понимал ни этого человека, ни того, что вообще происходит.
Но то, что нашёл Анджело, оказалось мимолётным. Надежда на его лице резко сменилась мукой.
А потом он сделал то, что меня потрясло.
Он начал разворачивать револьвер к себе.
Лефоше повернулся к его телу.
Ствол упёрся ему в грудь.
Анджело боролся. Я видел, как отчаянно он борется с самим собой, с проклятием, которое заставляло его это делать.
Я с трудом поднялся на ноги.
Комната накренилась, как тонущий корабль.
Я, спотыкаясь, рванулся к Анджело, чтобы остановить его, но меня снова отбросил измученный призрак Тедди, швырнув на пол.
Ствол сильнее вдавился Анджело в грудь.
Его палец нашёл спуск. Он пытался отвести его, но не мог. Палец ему не принадлежал.
Я отвернулся. Я не мог на это смотреть.
Выстрел грянул быстро.
Оглушительно.
Глаза сами собой метнулись обратно.
Тело Анджело обмякло на диване, глаза были открыты и мертвы.
Звон в ушах пригвоздил меня к полу.
Через мгновение чьё-то присутствие нарушило неподвижность комнаты. Я вздрогнул, нервы были ни к чёрту.
В дверях кухни стояла Квинтана. Её привёл сюда шум.
Трудно было понять, что она чувствует. Что бы она ни чувствовала мгновение назад, это прошло.
Наконец она мне улыбнулась.
— Чай готов, милый. Не дайте ему остыть.
Она развернулась и ушла обратно на кухню.
Честно говоря, я не был уверен, что могу пошевелиться.
Я уже ни в чём не был уверен.
Я знал только, что хочу оказаться подальше от этого револьвера и его проклятия.
Но я дал себе слово не останавливаться, пока не положу конец этой игре.
Но как?
Мне пришла мысль сжечь дом. Сжечь его со всем, что в нём есть. С револьвером. С проклятием. С призраком Тедди. С болью Квинтаны. Даже с самим собой, если придётся.
Может, хоть так всё это удастся уничтожить.
Стеснение в груди оторвало меня от мыслей о поджоге, и на мгновение я подумал, не сердечный ли это приступ.
Может, времени сжечь всё дотла уже нет. Может, это конец. Может, так или иначе я умру в этом доме.
А может…
В голове у меня начало что-то складываться.
Почему Анджело продолжал играть, если игра явно его уничтожала? И что он пережил в тот последний заход, что дало ему надежду? Перед тем как всё так трагически пошло наперекосяк.
Квинтана сказала, что мне нужно спасти дочь.
Может, одержимость Анджело и слова Квинтаны как-то связаны?
Можно ли спасти Нину?
Как вам история?