Я понимал, что это безумный вопрос, но не мог перестать его задавать.
Можно ли спасти Нину?
Квинтана всё так же раскладывала пасьянс, и я опустился на стул напротив неё. Она умела играть в карты, заваривать чай, быть радушной хозяйкой. Её разум всё ещё работал, пусть и путался.
— Вы сказали, что я должен помешать Нине нажать на спуск.
Квинтана неуверенно подняла на меня глаза.
— Вы сказали, что если я не дам Нине нажать на спуск, то смогу её спасти.
— Раз вы так говорите, — пренебрежительно ответила Квинтана.
— Если я сыграю в игру… если я сыграю и мне покажут самоубийство дочери, смогу ли я помешать ей убить себя? Если мне хватит сил противостоять проклятию? Если я одолею револьвер и не дам нажать на спуск?
Эта мысль складывалась у меня в голове, пока я говорил, и каждое слово ложилось поверх предыдущего.
— Анджело это и пытался сделать? Спасти брата?
— Ничего вы не знаете, — отрезала Квинтана, и это прозвучало яснее всего, что она сказала мне с тех пор, как открыла дверь.
Из лёгких будто выкачали весь воздух.
Может, я себя обманываю.
Может, надо было сжечь всё к чертям.
Но Нину это бы не вернуло.
— Чай-то остывает, милый, — сказала наконец Квинтана.
С меня было довольно этой женщины и этого дома.
Я позвонил в полицию с её дискового телефона, забрал револьвер из руки Анджело и ушёл.
Дорогу домой я не помню.
Я вошёл в комнату Нины. Я не заходил туда с тех пор, как она умерла. Слишком боялся.
Сев на край кровати, я позвонил сестре.
Тревога Лорен за меня граничила с паникой. Она хотела помочь. Сказала, что сделает для меня что угодно. Но мне нужна была только одна помощь: чтобы она ещё немного присмотрела за моим сыном.
— Привет, дружище, — сказал я, когда Лорен наконец передала трубку Максу.
— Привет, пап. Ты всё ещё по мне скучаешь?
Я рассмеялся. Это было лучше, чем расплакаться.
— Ага. Всё ещё скучаю. Очень.
Я сказал Максу, что скоро увижусь с ним. Что мы вместе поиграем в Mario Kart 8. Что мы снова будем семьёй.
Потом я дождался, пока Макс положит трубку, и убрал телефон.
Мой взгляд остановился на фотографии в рамке на тумбочке Нины. Мы вдвоём, оба улыбаемся. Снимок наших отношений. Не того, какими они были целиком, отнюдь. А того, какими они были в лучшие минуты.
Чего бы я только не отдал, чтобы вернуться и прожить этот миг заново, и всё, что было после. Чтобы быть лучшим отцом. Лучшим человеком.
Но сейчас было не время для сантиментов.
Пришло время игры.
Я собрался с духом.
Я положил револьвер Лефоше на колени и упёр большой палец в курок. Снова перевёл взгляд на фотографию. Нина улыбается. Столько в ней жизни.
Я вдохнул. Пообещал себе, что не отведу взгляд. Пообещал, что не вздохну снова, по-настоящему, пока всё не закончится.
А потом…
Я с силой надавил на курок и взвёл его.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Этот звук ещё отдавался у меня в ушах, когда по венам электрическим разрядом пронёсся адреналин, замешанный на ужасе.
Долю секунды спустя мои глаза распахнулись, и в лёгкие ворвался воздух.
Я и не заметил, что закрыл глаза. Не заметил, что из тела ушла тяжесть. Но она ушла. А теперь стремительно возвращалась.
Я стоял на пыльной улице в каком-то захолустном городке. Я бы предположил, что где-то на Западе.
Красноватая земля. Старинные машины. Плакат «Томаса И. Дьюи в президенты» в витрине магазина.
Какого чёрта?
Нет, серьёзно. Я ничего не мог понять, вообще ничего. Какого, мать его, чёрта?
Я посмотрел на свою руку. Я всё ещё держал Лефоше, но рука была не моя. Такая рука бывает у того, кто всю жизнь работал: в пятнах, выдубленная солнцем.
И вот что я сразу заметил, сразу почувствовал, и это меня напугало. Я ничем не управлял.
Анджело об этом говорил. И это была правда. Главным был этот человек. И кем бы он ни был, в нём не было ни капли сомнения. Я был в его шкуре, но просто ехал пассажиром, хотел я того или нет.
Я отчаянно хотел, чтобы это закончилось. Я не это искал. Чем скорее это закончится, тем скорее я смогу сыграть снова и, может быть, только может быть, спасти Нину.
Я дошёл до конца квартала. Вернее, дошёл этот человек. Он остановился перед Первым национальным банком Рок-Ривера.
Тут я и увидел его отражение в витрине: старик в потрёпанном коричневом костюме.
Он вошёл в банк, и я вместе с ним.
Направляясь к стойке, он приметил молодого охранника, дремавшего на посту у двери. Мы ещё не дошли до кассирши, а он уже целился в неё.
Грянул выстрел.
Я слышал, как просвистела пуля. Чувствовал щекой старика поток воздуха от неё.
Я всё думал: когда же это кончится? Пожалуйста, Господи, пусть это кончится.
Мы развернулись.
Стрелял охранник: теперь он проснулся и перепугался, пистолет в его руке ходил ходуном.
Он выстрелил ещё раз, но явно стрелять не умел, и пуля снова прошла мимо, разбив стеклянную перегородку.
Мне было так же страшно, как ему.
Но старику страшно не было. Он по-прежнему знал, что делает, быстро прицелился из Лефоше и нажал на спуск, пробив дыру в груди молодого охранника.
Бах. Щёлк. Вжух.
Глаза у меня были всё ещё открыты, но всё вдруг превратилось в белый шум.
Через мгновение я почувствовал, как вокруг меня собирается комната Нины. Почувствовал её уют.
И вот так, в один миг, я вернулся. Сидел на кровати и смотрел на фотографию, где мы вдвоём. Отец и дочь в лучшие свои минуты.
Я не хотел делать это снова. Одного раза было достаточно. Одного раза было слишком много.
Но я понимал, что это, скорее всего, только начало.
Я старался об этом не думать. Не хотел отчаиваться. Надо было продолжать.
Если я хотел спасти дочь, я должен был продолжать играть.
Я снова взвёл курок.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Я вдруг бежал через густой лес. В темноте по мне хлестали ветки.
Рука, сжимавшая Лефоше, была чёрной. И она дрожала.
Я опять ничем не управлял. Это было не моё тело. Не мои реакции. Не мои решения. Это происходило с кем-то другим, а я просто был заперт внутри его ужаса.
Человек споткнулся и упал. Попытался вскочить, но подвернул лодыжку, и боль снова повалила его на землю.
Он дёрнулся, обернувшись на гул голосов.
Я видел факелы, освещавшие лес. Видел разъярённую толпу, нёсшуюся к нам.
Человек поднял Лефоше, чтобы защищаться. Рука у него никак не переставала дрожать.
Толпа была почти рядом. Их было слишком много, и он это понимал, но больше ему ничего не приходило в голову.
Мы нажали на спуск.
Выстрел треснул, как молния.
Бах. Щёлк. Вжух.
Я снова был в комнате Нины, курок опять спущен.
Перед глазами ещё мелькала темнота. Я чувствовал, как свет понемногу пробивается обратно.
Я пытался отдышаться. Мне нужна была минута. Но я знал: если буду ждать, если промедлю слишком долго, станет только тяжелее.
Я взвёл курок.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Я стоял в дверях передвижного дома и ругался с рыжеволосой женщиной. Моя рука металась перед ней, палец агрессивно тыкал в её сторону.
Рука была женской.
Ногти накрашены синим лаком.
Рыжая вдруг плюнула мне в лицо. Развернулась и бросилась к своей машине, побитому «Бьюику».
Я помчалась за ней. Тут я и заметил Лефоше. Я сжимала его в другой руке.
Рыжая добежала до «Бьюика» и скользнула за руль. Я видела, как она поворачивает ключ, но машина не заводилась.
Я рванула дверцу, сунула револьвер внутрь и нажала на спуск.
Бах. Щёлк. Вжух.
Я снова был в комнате Нины, курок спущен.
Мои глаза нашли фотографию на тумбочке. Я искал силы в улыбке Нины.
Я взвёл курок.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Меня придавило чем-то тяжёлым, я хватал ртом воздух.
Я спихнул это с себя.
Это было тело.
Я лежал в грязном окопе на поле боя. Повсюду были мёртвые солдаты.
Вдруг в окоп спрыгнул вражеский солдат, выставив перед собой винтовку.
Я вскинул Лефоше и нажал на спуск.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Мужчина стоял на коленях и умолял сохранить ему жизнь, а Лефоше был нацелен ему в лицо.
Я не хотел делать то, что сейчас сделаю. Но решал не я.
Я нажал на спуск.
Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Жуткий грохот в дверь.
Дверь слетела с петель.
Ворвался громадный мужик.
Я поднял Лефоше и выстрелил.
Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Щёлк-щёлк-щёлк-щёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлкщёлк!
Меня вырвало.
И я никак не мог остановиться.
Когда наконец отпустило, я рухнул на пол ванной.
Следующая часть получится немного… ну, кошмарной.
Я просто расскажу всё, как было.
Верить мне или нет, решайте сами.
Лёжа на полу, я попытался сглотнуть, но не смог. Во рту было сухо, как в пустыне.
Я дотянулся до раковины и припал ртом к крану. Мне отчаянно нужна была вода.
Я увидел своё отражение в зеркале. Вид у меня был как у одержимого.
Я и был одержимым.
Вдруг за моей спиной возник охранник из Первого национального банка Рок-Ривера с дырой в груди.
— Чёрт!
Я отшатнулся.
Но его уже не было. На меня смотрело только моё собственное затравленное отражение.
Я отвёл взгляд.
Я, шатаясь, вышел в коридор и удивился, что там темно. Щёлкнул выключателем.
Ничего.
С коридором что-то было не так. Слишком длинный и узкий. Он уходил в черноту.
Там кто-то был. Я едва различал очертания фигуры. Человек не двигался. Он стоял совершенно неподвижно в дальнем конце коридора.
— Лорен?
Я прищурился, но фигура была окутана тенью.
Что этот человек делает у меня в доме?
— Что вам нужно?
Фигура двинулась ко мне.
Она побежала на меня.
И тут я увидел, кто это. Рыжая женщина, которую застрелили в заглохшей машине. Половины лица у неё не было вовсе.
Она неслась ко мне, сокращая расстояние с пугающей скоростью.
Я попятился, кинулся в комнату Нины и захлопнул дверь.
Я дышал короткими резкими рывками.
Пытался выровнять дыхание, но едва мог вдохнуть.
Потом я кое-что услышал.
Я приложил ухо к двери.
Кто-то царапал её.
Громче.
Отчаяннее.
Бам!
Кто-то врезался в дверь.
Бам!
Кто-то, или что-то, хотело войти.
Я навалился на дверь всем телом, отчаянно пытаясь удержать её.
Бам!
Бам!
Я почувствовал на плече холодное дыхание и резко обернулся.
Никого.
БАМ!
Я развернулся обратно.
Я был уже не в комнате Нины. Я был в палате дяди Рэя, стоял у его кровати.
Его рука взметнулась и схватила меня за горло.
Я вырывался, пока наконец не освободился. И бросился вон из палаты.
Коридор был жутко пуст.
Лампа дневного света под потолком замигала. Потом погасла, и я оказался в темноте.
Я нашарил в кармане телефон и включил фонарик.
БАМ!
Я был уже не один.
Коридор был забит мертвецами, всеми людьми, чью смерть я видел, играя в игру. Изломанные тела. Окровавленные лица, перекошенные от муки.
Они хлынули на меня.
Я развернулся и побежал, но ноги двигались недостаточно быстро.
Я сумел добраться до открытого лифта, но мертвецы были прямо за мной. Они набились внутрь, заперев меня в железном гробу.
Их руки впивались в меня, будто хотели разорвать на куски.
Я отбивался, корчась от боли, крича.
Тело судорожно дёрнулось.
Я пришёл в себя на полу ванной, крепко прижавшись щекой к прохладной плитке.
Кое-как сел.
Привалился к стене.
И тут я заметил Лефоше.
Я всё ещё сжимал его в руке, костяшки побелели от напряжения. Казалось, револьвер прирос ко мне, стал частью меня.
Я бы попытался его отпустить. Попытался бы разжать пальцы. Но я ещё не закончил. Я не мог сдаться сейчас.
Я упёр большой палец в курок.
— Пошёл ты.
И взвёл его.
Щёлк.
Я снова был в комнате Нины, сидел на краю кровати.
Всё закончилось? Я вернулся?
Почему я не помню последний заход игры?
Мне не нужно было помнить. Мне нужно было просто продолжать играть.
Я хотел взвести курок.
Но он уже был взведён.
Я уставился на него, пытаясь понять, что вижу.
И тут я заметил свою руку.
Она была не моя.
Мой взгляд метнулся к зеркалу на туалетном столике напротив. Кажется, я знал, что увижу, ещё до того, как поймал отражение.
Это было лицо моей дочери.
Глаза у Нины были стеклянными.
Она играла в игру.
От этого зрелища у меня сжалось сердце.
Но именно этого я и ждал.
Ради этого я и играл.
— Нина! — крикнул чей-то голос.
Это была Уиллоу. Она была в комнате вместе с нами.
Нина начала поднимать револьвер к голове. Я чувствовал, как она сопротивляется.
Я должен был помочь ей. Должен был победить.
Должен был спасти Нину. Даже если проиграю сам.
Это был мой единственный шанс.
Но главным был этот чёртов револьвер. Он завладел нами обоими и не переставал заставлять нас делать то, что ему нужно.
Ствол скользнул Нине в рот.
Господи, нет.
Я продолжал бороться.
Продолжал неистовствовать.
Уиллоу теперь плакала и умоляла Нину вернуться.
Может, Нина её услышала, потому что ствол вдруг вышел у неё изо рта.
А может, это был я. Может, я одолевал револьвер.
Может, всё закончилось.
Я хотел, чтобы всё закончилось.
Но я не доверял револьверу.
Я чувствовал слёзы на щеках Нины.
Её страх. Её раскаяние.
Её глаза закрылись.
Темнота приводила меня в ужас.
Револьвер всё ещё тяжело лежал в руке. Я продолжал давить на невидимую силу, вторгшуюся в наши тела.
Ствол ударился Нине в висок.
Я так и знал. Это не конец.
Я чувствовал любовь Нины.
Её любовь ко мне.
Её глаза распахнулись.
Но теперь в зеркале было моё отражение.
Я видел, как отчаянно я борюсь.
И всё равно этого было мало.
Мой палец лежал на спуске.
Дёрг, дёрг.
На висках пульсировали вены.
На глаза навернулись слёзы.
Пошёл ты, револьвер. Пошёл ты.
Дёрг, дёрг.
Вдруг моя левая рука легла на револьвер. Каким-то образом я сумел его схватить. Не знаю как.
Чистая сила воли.
Я попытался вывернуть его от своей головы.
От головы Нины.
Но он не сдвинулся ни на волос.
Дёрг, дёрг.
Я сжимал револьвер изо всех сил, какие только мог собрать. Хотел раздавить его. Уничтожить.
Курок впился мне в ладонь.
Металл резал плоть.
Я продолжал сжимать.
Из стиснутого кулака сочилась кровь.
Потом хлынула.
Дёрг, дёрг.
Будто теперь кровоточил сам револьвер.
Истекал кровью.
И всё же…
Я продолжал бороться.
Дёрг, дёрг, дёрг, дё…
Не могу объяснить, что случилось дальше.
Всё закончилось. Только это и имело значение.
Я спас дочери жизнь.
А может, это она спасла мою.
В первое утро после игры я смотрел, как Макс рисует в блокноте за кухонным столом.
Наконец он остановился и глубоко вздохнул, довольный собой.
Это было труднее нарисовать, чем револьвер, но оно того стоило. Трое держатся за руки: отец и его дети, мальчик и девочка-подросток.
Нина вдруг обняла его сзади.
— Мне нравится, какой ты меня видишь.
Её глаза искрились жизнью. Эти глаза Максу удались.
— Я не стал рисовать прыщ у тебя на подбородке, — сказал он.
Нина рассмеялась.
— Спасибо, малой.
С улицы просигналили. Школьный автобус пришёл раньше. Макс запихнул блокнот в рюкзак и поспешил к двери.
— А меня обнять? — сказал я.
Макс бросился ко мне, и мы столкнулись в путаных объятиях.
— А мне можно? — спросила Нина.
Я протянул руку и притянул её к нам.
Я мог бы стоять так вечно.
Но нам всем ещё предстояло жить.
После второго гудка Макс вывернулся и убежал.
Я хотел что-то сказать Нине, пока она не ушла, но слова не шли.
Похоже, её это устраивало. Одного того, что мы стоим здесь вместе, было достаточно.
Она взяла сумку, а у двери обернулась.
— Я люблю тебя, пап.
Она не стала ждать ответа. Думаю, он ей был не нужен.
Она знала, что я чувствую.
Теперь она знала всё.
Что до револьвера Лефоше, то я отломал ему курок, сражаясь за Нину. Играть в игру теперь было невозможно.
Но мне этого было мало.
Я нашёл сталелитейный завод и сам привёз туда сломанное оружие.
Я смотрел, как его бросили в котёл с расплавленной сталью, раскалённой почти до трёх тысяч градусов.
Сталь поглотила его целиком.
Я улыбнулся.
Закрыл глаза.
Выдохнул.
Щёлк.
Как вам история?