Я работаю в фастфуде. Никто в этой сфере не любит в этом признаваться, хотя ничего особенно позорного тут нет. Куча людей получает деньги за то, что сидит на заднице и пару раз в день щёлкает мышкой. Куча людей получает деньги за то, что перекладывает бумажки. Ну а я получаю деньги за то, чтобы картошку фри выбрасывали каждые семь минут и чтобы ничего из того, что мы подаём, не попадало в «опасную температурную зону».
За последние сутки я много узнал о температуре и опасных зонах.
Зовите меня Джулс. Это не настоящее имя, но близко. Мне хочется сказать, что я писатель, но мои изданные за свой счёт ромфанты и книжки с клубничкой золотой жилой не стали. В целом работа менеджера в фастфуде не худшая. На такой работе встречаешь людей всех сортов. Школьников, студентов, родителей, которые пытаются дать детям всё самое лучшее, укурков, пенсионеров, двадцатилетних, которые просто пытаются удержаться на плаву и надеются, что эта работа всего лишь смена декораций между большими сценами их жизни. Людей вроде меня.
Название компании, на которую я работаю, я не скажу. Вы бы её узнали, даже если бы я просто назвал, каким мясом мы торгуем. Мы крошечная франшизная точка прямо напротив пригорода, а за нами на много километров один только лес. Ничего гламурного.
Всё это случилось вчера ночью. Я пришёл в одиннадцать утра, а время приближалось к одиннадцати вечера. У меня двое не вышли на смену, нас просто разрывали на части, минимум на сотню чеков больше прогноза, один из стажёров сунул бутерброд в фольге в микроволновку, и я мечтал о пиве.
Мы с Майком остались в ресторане последними. Я только что закончил вечерние бумажки, а Майк, просто ангел, выключил фритюрную станцию и кухню.
Сейчас он протирал кафельные стены.
— Иди домой, Майк, — сказал я. — Дневная смена с этим разберётся.
Майк обернулся и улыбнулся. Хороший он был мужик, работал больше всех. Почти втрое старше меня, и в справедливом мире давно был бы на пенсии. Он носил толстые очки, глаза у него были усталые и запавшие, а лицо в пигментных пятнах. Но хотя ему явно было далеко за шестьдесят, руки у него были перевиты мускулами, и он возвышался надо мной. Я не спортивный парень. Майк, наверное, мог бы переломить меня пополам. Он вытер пот со лба.
— Но в морозилке ещё коробки, их надо разобрать, — возразил он.
— Да хрен с ними, с коробками. Я сам. Жена тебя убьёт, что ты так поздно приходишь.
— Она меня убьёт, если я буду дома. Но если ты меня выпроваживаешь… — Он помахал руками.
— Выпроваживаю. Иди домой. Увидимся завтра.
— Ты же открываешь, да? Будет такое чувство, будто и не уходил. Можешь прямо тут и заночевать.
Я фыркнул. Если повезёт, мне светило часов пять сна. Но завтра я заканчивал в три, так что был не против.
— Не напоминай. Вали отсюда, Майк!
— И тебе доброй ночи! — Он подмигнул.
Я помню этот разговор так отчётливо. Я прокручиваю его в голове снова и снова, как камешек, который перекатывают в ладонях. Может, я пропустил какой-то двойной смысл в его словах? Может, за спиной у Майка на кухне двигалась тень, которую я не заметил? Может, что-то было в его глазах?
Не помню.
Он отметился на выходе, и я соответственно поправил рабочие часы. Я сделал вид, что не заметил, как он юркнул в холодильную камеру (наверное, прихватить пакет тёртого сыра или что-то такое, но эй, ты мне, я тебе), и просмотрел сводку продаж за день. Я отправил сводку районному менеджеру и тут вспомнил про коробки в морозилке.
Надо было оставить это на утро. Чёрт, я сам буду там утром. Мог бы всё сделать ни свет ни заря, в семь. Но я не люблю оставлять дела незаконченными. Всего пара коробок. Можно было разделаться с ними по дороге к выходу. Мне всё равно надо было запереть морозилку.
Машина Майка всё ещё стояла на парковке, но меня это не волновало. Когда я уходил, он всегда был там. Поначалу меня это удивляло, но потом один из ребят проговорился, что Майк любит задерживаться, когда я на смене, просто чтобы убедиться, что я нормально доберусь до дома. Мне это показалось трогательным.
Морозилка у нас стояла отдельно, маленькое белое здание прямо напротив задней двери, так что тому, кто работал на фритюре, приходилось бегать за картошкой под дождём или снегом. На засове висел кодовый замок, потому что там хранились куриные котлеты и картошка минимум на тысячу баксов. Электронный термометр снаружи показывал шесть градусов по Фаренгейту. Я не особо на него смотрел. Мне хотелось домой.
Поверите, если я скажу, что разобрать там надо было всего три коробки? Три? Я прихватил для этого канцелярский нож. Посмотрел на часы. 23:20. Шансы нормально выспаться определённо таяли. Я сунул коробки под мышку и повернул дверную ручку.
Ничего. Не поддаётся.
Сердце ёкнуло, но я его утихомирил. Я попробовал повернуть ручку в другую сторону. Может, я так устал, что перепутал направление или что-то в этом роде. Ничего. Я упёрся плечом в дверь. Кидался на неё, пока плечо не заныло. Лицо уже начинало болеть от холода. Дверь не сдвинулась. С тем же успехом я мог бы биться о стену банковского хранилища.
— Майк? — позвал я.
Это довольно распространённый розыгрыш, особенно среди подростков. Попросить кого-нибудь сходить в морозилку, а потом навалиться на дверь. Подождать, пока тот начнёт орать, и тогда распахнуть дверь. В подростковом возрасте я много раз был и шутником, и жертвой этого розыгрыша. Я выдавил смешок. Я был слишком стар для такого, и время на сон утекало. Если повезёт, я усну к двенадцати и встану в шесть. Завтра буду чувствовать себя дерьмово.
— Ладно, ты меня подловил! Майк?
Ничего. Я нащупал телефон, но в морозилке телефоны не работали. Я знал это, потому что каждый раз, когда я раскладывал привезённый товар, аудиокнига обрывалась, стоило мне переступить порог. Как обычно, вверху экрана ползла надпись «нет сети».
Теперь пора было начинать орать. И колотить. На мне было чёрное поло и брюки цвета хаки, и одежда начинала липнуть к коже. Пот. После того как я час носился, закрывая всё, я был весь мокрый и грязный. Щёки уже стягивало остывающим потом и жиром.
Я обшарил морозилку взглядом. От вентиляторов всё затянуло туманом. Вдоль стен стояли металлические стеллажи, заставленные коробками картошки, стрипсов, наггетсов и пластов мяса по пять-десять килограммов. Я орал, пока не сорвал горло, а потом то, что осталось от голосовых связок, позволило мне закашляться смехом. Я так запаниковал, что забыл про аварийный рычаг, большую рукоятку возле двери.
Я со всей силы дёрнул его, и зубы у меня начали стучать.
Я варюсь. Я в супе. Так жарко, что с меня начинает слезать кожа.
Поверите, если я скажу, что это не помогло?
Дверь сдвинулась и тут же остановилась. Она не открылась, не пропустила внутрь ни глотка воздуха снаружи. Я так пнул дверь своими хлипкими нескользящими ботинками, что боль прострелила стопу и ушла в голень. Этого не могло быть. Я же дёрнул аварийный рычаг, но…
Замок. Кто-то запер морозилку.
Мои глаза метнулись к часам. 23:24. Было так холодно, что даже время стало вялым. Теперь я колотил в дверь обоими кулаками. Я выкрикивал имя Майка столько раз, что слово потеряло смысл. Для верности даже несколько раз крикнул «Майкл». Он не собирался меня спасать, а я потерял голос.
Мысли закрутились колесом. Я живу один. Никто не заметит, что я не пришёл домой. До семи на работу никто не должен прийти. Зубы у меня стучали, меня трясло. До семи я не дотяну. Я не учёный, но раз моё тело так реагирует, я знал, что у меня от силы пара часов. И «от силы» было ещё щедро.
Я проверил карманы. Телефон. Ключи от дома с брелоком Hello Kitty. Канцелярский нож.
Я выдвинул лезвие и принялся рубить петли. Пальцы окоченели и болели, сжимая лезвие. Солнце. Ты стоишь на солнце. Ты крутишься на вертеле. Ты сгораешь дотла. Может, вниз и упало несколько металлических стружек. Перепилить эти петли у меня не было ни единого шанса. Где-то должна быть аварийная кнопка отключения, но где?
Я оглянулся на трубки на стене. Там была одна, обмотанная чёрным поролоном и стянутая пластиковыми хомутами, наверное, в тысяче мест. Хотя я заходил в эту морозилку почти каждый день, я мало что о ней знал. Если я перережу трубку, отключатся ли вентиляторы и спасёт ли это мне жизнь? Или всё зальёт хладагентом и ядовитыми парами? Я не был уверен и не мог рисковать.
Надо было попробовать найти аварийный выключатель. Он должен был прятаться за одним из стеллажей, может, нарочно, чтобы никто случайно его не задел. Я залез на стеллаж у задней стены и сбросил на пол полупустую коробку луковых колец. Она упала с тяжёлым стуком. Между коробками мне приходилось останавливаться и растирать руки, тратя ещё больше времени. Когда стеллаж наконец опустел, я ухватился за его металлические перекладины и зашипел, когда холодный металл впился в ладони. Понадобилось три рывка, чтобы отодвинуть стеллаж от стены хотя бы на несколько сантиметров. За ним был только гладкий пластик.
Я бы заорал, но я устал орать. Наверное, если бы я и попытался, у меня бы не вышло. Я перешёл к следующему стеллажу, но коробки наверху были задвинуты так далеко, что пришлось лезть, а руки у меня теперь были ярко-розовыми и дрожали. Я потянулся как можно дальше к самой дальней коробке, но не достал. Я поднял колено, чтобы оттолкнуться, и, видимо, что-то пнул, потому что стеллаж накренился вперёд.
У меня была меньше секунды, чтобы спрыгнуть и откатиться в сторону. Коробки разбивались и мялись об пол, повсюду мёрзлая курица и запах крови. Сначала запах, потом боль. Стеллаж с силой рухнул мне на ногу и рассёк мясо на икре. От растекающейся крови поднимался пар, не совсем пар, а то, что бывает, когда почти сорокаградусная жидкость попадает на промёрзшую поверхность. Не успев себя остановить, я стал размазывать тёплую кровь по рукам и лицу, что угодно, лишь бы чуть-чуть согреться.
Не знаю, когда я начал плакать. Я умру здесь. Погребённый под грёбаными куриными стрипсами. Я щурился от боли, а кровь и слёзы быстро остывали на коже и застывали коркой на ресницах. Я умру, покрытый собственной кровью, потом и слезами на своей дерьмовой работе. Как поэтично.
Я поднял голову, протёр глаза от корки и посмотрел туда, где раньше стоял стеллаж. Там была маленькая зелёная кнопка. Может, она меня и не спасёт, но, может, выиграет мне ещё немного времени.
Я попытался подняться, но стеллаж всё ещё придавливал мне ногу своим весом. Кровотечение немного унялось, но боль пульсировала во всём теле. Я умру, но я должен был попытаться. Я подумал обо всех своих недописанных историях, а потом о своём коте. Я пополз вперёд на локтях, нащупал кончиками пальцев стену и еле-еле дотянулся до кнопки.
Гул вентиляторов стих. Я выдохнул, но холод просачивался сквозь одежду, а моя кровь всё ещё растекалась по полу. Руки стали липкими, и у меня в мозгу мелькнула картина, как я примерзаю к полу собственной кровью. Даже с выключенными вентиляторами я, может, был в ещё худшем положении, чем несколько минут назад. Я посмотрел на часы. 00:02. Ждать я не мог себе позволить.
При падении одна из ножек стеллажа погнулась, та, что придавила мне икру. Я снова подумал о Перси, моём коте, о том, как он моргает на меня сонными зелёными глазами, пока я стучу по клавиатуре ноутбука. Я подумал обо всех книгах, которые не прочитал. Знаю, знаю, глупости, а не повод жить. Я даже подумал о пицце на толстом тесте с двойной пепперони и холодной банке «Миллер Лайт», хотя холодное сейчас не особо манило. Я поднял стеллаж с беззвучным криком и вырвался.
«Больно» не то слово. «Изнеможение» просто слово. На мгновение в голове стало пусто, ни слов, ни мыслей вообще. Нечем описать холод, и боль, и сокрушительную, ужасную надежду, которая гнала меня вперёд. В конце концов, надежда лежит на самом дне ящика Пандоры.
Я пилил вмятину на ножке стеллажа канцелярским ножом. Казалось, это заняло несколько часов; наверное, прошло несколько минут. Когда ножка отломилась, я потащил своё раненое дрожащее тело к двери. Краем глаза я видел кровавый след, который оставил за собой. Ярко-красный уже бледнел до жуткого ржавого цвета. Наверное, что-то из-за температуры.
Я так сжимал своё самодельное оружие, что его рваный край врезался мне в ладони. В обычных обстоятельствах я бы волновался насчёт столбняка, особенно потому, что с каждым замахом ножкой стеллажа край впивался в кожу всё глубже и глубже. Но я был так накачан адреналином и так онемел от холода, что мне это даже в голову не пришло.
Я, наверное, замахнулся раз сто, не меньше. Я растворился в движении, моя жизнь свелась к ледяному холоду и дуге замаха. Первая петля с лязгом упала на пол, и я даже не остановился перевести дух. Я знал, что если остановлюсь, то потеряю разгон. Сползу по двери, и на этом всё. Я выбил вторую петлю. Третья была слишком высоко. Я навалился изо всех сил и увидел щель темноты. Засов крепко держал дверь посередине, но низ…
Я лёг на живот, и холод с пола пробирался сквозь рубашку. Я бил, и бил, и бил по нижней накладке двери. Это был мой последний шанс. Я не чувствовал ни рук, ни ног и едва мог открыть глаза из-за крови, засохшей на ресницах. Дверь подалась вперёд ещё на пару сантиметров, и внутрь ворвался ветерок осеннего воздуха, показавшегося мне тропической жарой. Но этого было мало. Я просунул руку в щель и стал нащупывать замок.
Голова кружилась, и я едва мог вспомнить цифры. Код был простой. 333. Когда открывала Вера, она сдвигала каждое колёсико только на одну цифру влево: 222. Но Дэйв был основательнее. Дэйв сбивал замок. Как я ни рылся в памяти, я не мог вспомнить, какие цифры были на замке, когда я зашёл в морозилку, и даже кто сегодня открывал. Я помолился, не знаю уж, кому или чему, сдвинул каждое колёсико на одну цифру вправо и дёрнул.
⁂
Уж простите за этот разрыв. Я писатель, и мне показалось, что он здесь уместен.
Не помню, как я уснул, но, видимо, вырубился от изнеможения, как только выполз из морозилки. Дэйв нашёл меня свернувшимся калачиком у выбитой двери морозилки, с куском металла в обнимку, как с плюшевым мишкой.
Сегодня мне наложили кучу швов, четыре на ладони и шесть на ноге. Пока я это печатаю, Перси с исследовательским видом их обнюхивает, а мне приходится тыкать в клавиши одним пальцем левой руки, так что дело идёт медленно.
Когда я очнулся сегодня утром, надо мной стоял Дэйв. Он из тех, кто разговаривает руками, так что он с тем же успехом мог объясняться со мной жестами.
— Хочешь дополнительных часов? Майк в больнице. Мы нашли его на полу в холодильной камере. Не знаю, как он вообще жив, у него мозги по всему полу. Возможно, сегодня придётся открыться попозже.
Дэйв помолчал и почесал щетину, и его тень вытянулась над моим телом.
— Ты как, Джулс? Выглядишь дерьмово. Хочешь, принесу тебе кофе? У нас сегодня куча работы!
Как вам история?