Человек в нашем подвале похож на скелет. Его майка в жёлтых пятнах и изъедена насекомыми, руки раскинуты в стороны и прижаты к стене за спиной двумя витками ржавой цепи. Глаза у него тоже жёлтые, глубоко запавшие, а зубы чёрные, крепко стиснутые. Волосы у него выпали, и клочья скопились во впадинах над ключицами.
И насекомые. Тучи насекомых. Одни облепили лицо и ползают в ноздрях. Белые блестящие личинки копошатся в луже, которая пропитала его колени.
Я не знаю, что делать. Не знаю, могу ли я вообще верить тому, что вижу. Но он здесь, еле дышит, глаза огромные и стеклянные. И хотя он смотрит на меня, я знаю, что он меня не видит.
Если в этом теле и был человек, его здесь больше нет.
Его почти невозможно узнать, он почти не похож на человека. Я думаю, что это дядя Росс, только из-за шрама в форме звезды у него на лбу. Того, что оставил ему мой отец ещё до моего рождения.
Наверное, надо объяснить. Мне шестнадцать. Я единственный ребёнок в семье. Думаю, до последних нескольких минут жизнь у меня была вполне нормальная, может, даже отличная. Отцу принадлежит сеть ресторанов, доставшаяся ему от его отца, а мама врач, так что я всегда жил в доме больше, чем у моих друзей, а кладовая у нас была как продуктовый магазин. Друзья у меня сменялись один за другим: мальчишки приходили попрыгать на батуте или поиграть в приставку, но, похоже, никогда по-настоящему меня не любили. Меня это устраивало. Мы болтали про мультики, про Соника или ещё что-нибудь, а потом они куда-то исчезали, и их место занимал очередной Таннер, Брейден или Коннор.
Встречи с дядей Россом, старшим братом отца, были лучшим в моём детстве. Отец называл его «бродягой» и, когда дядя Росс заявлялся в город, крепко держал меня за плечо, но как бы отец ни старался его не пускать, дядя Росс всегда в итоге на неделю-другую поселялся у нас в гостевой комнате.
Дядя Росс был выше и крупнее отца и от шеи до пят покрыт татуировками. А выше шеи он выглядел как утончённый джентльмен: маленькие круглые очки, аккуратно расчёсанные усы. И шрам. Розовая выпуклая звезда, которая напоминала мне книжку доктора Сьюза «Снитчи», ту, где птицы расхаживали с розовыми звёздами на животах и вели себя как последние сволочи.
Дядя Росс водил меня в музеи и в скейт-парк. Рассказывал о своих приключениях в Корпусе мира, а потом часами вёз меня в маленькие галереи, где выставлялись его картины. Отец ненавидел его живопись, говорил, что такие царапины и каракули может намалевать кто угодно, и поначалу я соглашался. Но чем дольше я смотрел, тем лучше понимал. Сколько оттенков синего ему понадобилось, чтобы написать одну-единственную морскую волну. Я хотел стать художником, как дядя.
Однажды, когда мне было десять, я спросил его про звезду на лбу. Глаза у дяди Росса заблестели.
— От твоего папы.
— От папы?
Он присел и сжал мне руки обеими ладонями.
— Глупый вышел спор. Я не злюсь. Мне этот бизнес всё равно никогда не был нужен. — Он обвёл звезду кончиками пальцев. — Он разбил бутылку. Лучи там, где меня задело стекло. По-моему, вид у меня от этого очень благородный. — Он изобразил дурацкий британский акцент, и я рассмеялся, хотя и не знал, что значит это слово.
В тот вечер я ждал, когда отец вернётся домой. Я до сих пор это помню: его идеально сшитый костюм, густой запах его одеколона. От него я всегда чихал.
— Пап? Это ты ударил дядю Росса по голове?
Отец, который только что сел на диван, вскочил.
— Неправда! Я его пальцем не тронул!
Тогда я не понял, почему он так отреагировал. Но когда подрос, понял. Бутылку в голову человеку всаживают не для того, чтобы что-то доказать. Это делают, чтобы убить.
Через несколько месяцев после того вечера мы переехали в трёхэтажный особняк с бассейном и игровой комнатой. Дядя Росс сводил меня поесть хот-догов, и больше я его никогда не видел. Отец только пожимал плечами. Напоминал мне, что он, в конце концов, «бродяга». Сначала я всё время думал о дяде Россе, но потом эти мысли погребли под собой школа, девчонки и попытки найти настоящих друзей. Я проводил много времени в игровой. В подвал отец меня не пускал. Говорил, что это «его пространство» и что мужчины должны «уважать пространство друг друга».
Иногда я стоял перед дверью в подвал и дёргал ручку. Иногда мне казалось, что я слышу звуки, едва различимое позвякивание или скрежет. Я прижимался ухом к двери и слушал, но сколько ни напрягался, так и не мог до конца понять, что слышал. В конце концов мне становилось скучно, и я возвращался к пинболу.
Подвал заперт уже много лет. Недавно мне показалось, что я сложил два и два. Показалось, что я понял, почему отец так упорно меня туда не пускает.
Это наверняка винный погреб.
Сделать копию ключа было легко. Я снял его со связки, пока отец спал, и сбегал в магазин через дорогу, где есть станок для ключей. Мне казалось, я всё продумал. Подожду, когда он уедет из города, и тогда смогу выбирать из всего его дорогого вина. Уж одной-то бутылки он точно не хватится.
За дверью была лестница. Внизу была ещё одна дверь, гораздо толще первой. Сердце забилось быстрее, потому что воздух был слишком тяжёлый. Пахло плохо. Куда хуже, чем я ожидал от шикарного винного погреба.
Я вставил ключ, и, кажется, какая-то часть меня надеялась, что он не подойдёт.
Но вот я здесь. И дядя Росс, или то, что от него осталось, смотрит на меня снизу вверх и моргает.
Меня хочет вырвать, но не получается. Даже от этой вони. Даже от насекомых. Просто не выходит. Я стою как вкопанный и пытаюсь совместить то, что вижу, с реальностью. Этого не может быть. Но я вижу, как поднимается его грудь. Вижу, как у него на лбу шевелится звезда.
За спиной скрипит ступенька. Я резко оборачиваюсь, а там отец, в сером костюме и блестящем галстуке в тон. Он прижимает к носу платок, сильно пахнущий его одеколоном. Взгляд у него ясный, когда он смотрит на меня.
— Рано или поздно ты бы всё равно узнал. — Он поднимает связку ключей. — Не так уж я и старался это от тебя скрыть.
Голос у меня дрожит.
— Папа?
Он поворачивает голову к брату.
— Я просто не смог его убить. Надо было сделать это много лет назад, но я не смог. И до сих пор не могу.
Я хочу что-то сказать, но не могу. Я просто стою и смотрю на человека, который был моим дядей. На его веко садится муха и потирает лапки.
Отец улыбается мне.
— Но, может, так даже лучше.
Как вам история?