Когда солнечный свет ударил в визор, я вздрогнул. Напрягшись всем телом, я неподвижно стоял на заднем дворе и ждал, что солнечный яд снова завладеет моим разумом и усадит меня на положенное мне место рядом с сестрой.
Прошло десять секунд. Потом двадцать. Потом тридцать.
…
…
…
Я почувствовал, как внутри моей многослойной экипировки нарастает жар. Стало ясно, что в этом зимнем наряде я могу пробыть на улице лишь ограниченное время за раз. Ощущая это неудобство, я понял, что в голове у меня ничего не изменилось. Солнце не завладело моим разумом. Я всё ещё был собой. Мой план сработал.
Выдохнув дрожащим, тревожным выдохом, я направился к своей семье, начав с Боузера. Он был самым маленьким, и его легче всего было поднять и занести в дом, так что выбор был логичным.
Какая-то часть меня знала, что он уже мёртв. То, что я пережил, сидя с ними под солнцем, это подтвердило. Но это был мой первый и единственный питомец, и я ещё толком не мог осознать, что он умер. И даже если я его потерял, я точно не собирался просто бросить его здесь. Я поднял его с земли, прижимая к себе изо всех сил, и пошёл обратно к стеклянной раздвижной двери. Он был неестественно окоченевшим. Лапы так и оставались вытянутыми, даже когда я его поднял. Губа у меня дрожала, пока я шёл в дом. Смотреть на него я не мог, потому что не мог позволить себе снова расклеиться. У меня было дело. Мне нужно было спасти семью. Я положил его на собачью лежанку рядом с миской с водой и погладил по голове. Вид у него был умиротворённый и счастливый. Я подвинул миску поближе к его сухому носу, на случай если он решит проснуться и попить.
Потом я пошёл к сестре. Я встал перед ней, и моя тень упала ей на лицо. Её широкая улыбка едва дрогнула, и она перевела взгляд с солнца на меня. Я как можно бережнее взял её за плечи и сказал:
— Давай, Кармен, пора в дом, ладно? Мы идём в дом. Вставай.
Я попытался помочь ей подняться, но она не сдвинулась с места. Улыбка сменилась хмурой гримасой, и она пробурчала что-то, чего я не расслышал сквозь шлем. Я подумал: понимает ли она вообще, что перед ней брат, или правда считает, что её пришёл похитить двенадцатилетний Мастер Чиф в одежде для чистки снега?
— Это просто я, Кармен. Мы просто ненадолго зайдём в дом.
Я взял её за предплечье и осторожно попытался поднять. Кожа у неё была красной, ободранной, в волдырях, и по собственному опыту я знал, что любое лишнее прикосновение к настолько повреждённой коже может сделать ещё хуже. Несмотря на то, что я держал её бережно, она выдернула руку и снова что-то пробурчала. Я помедлил секунду, отступив на шаг и решая, что делать.
Освободившись от моей тени, она снова повернулась к солнцу, и её покрытые волдырями губы растянулись в широкой улыбке. Я решил, что придётся поднять её силой. Ей наверняка будет очень больно, но это лучше, чем медленно умирать здесь.
— Прости меня.
Я снова подошёл к ней, схватил за предплечье и начал тянуть изо всех сил. Она удивлённо крякнула, и это перешло в хриплый крик боли, когда волдыри у меня под пальцами лопнули от натяжения. Мама и папа оба повернули головы к нам. Ноги Кармен не разгибались, голова запрокинулась: она собрала все остатки сил, чтобы сопротивляться моей хватке. От её жутких, надломленных криков у меня на глаза навернулись слёзы, но я не отпустил. Мы какое-то время боролись, визор запотел от пота, скопившегося в костюме. Краем глаза я увидел, как папа очень медленно поднимается со стула: колени у него дрожали, когда он выпрямлял ноги, и он зашаркал ко мне. Я повернулся к нему.
— Пап, пожалуйста, пожалуйста, помоги м…
Отец собрал достаточно сил, чтобы ударить меня по голове открытой ладонью. Голову у меня отбросило назад, я выпустил сестру, отшатнулся и шлёпнулся на задницу. Кармен откинулась обратно на сиденье, на руке у неё отчётливо белел отпечаток моей ладони. Она снова повернулась к солнцу, по лицу текли слёзы, а улыбка то появлялась, то пропадала: в её голове боролись боль в руке и наслаждение от лучей. Я снова заплакал. Впервые в жизни я был в ужасе от собственного отца, который возвышался надо мной и покачивался, с трудом удерживая своё измученное тело. Больно мне особо не было. Шлем принял удар на себя, но шок от того, что меня впервые ударили, да ещё и не кто-нибудь, а отец, меня парализовал. Несколько секунд он смотрел на меня, потом развернулся, поковылял к своему стулу и снова сел.
Когда шок начал отступать, мной овладело другое чувство: злость. Кипя от ярости, я зашёл за стул Кармен, схватил спинку и начал тащить. К этому моменту с меня градом катился пот, но я не дрогнул. Я дёргал её стул назад, снова и снова, протаскивая его по заросшей траве на несколько сантиметров за раз. Она снова закричала, похоже, понимая, что я делаю. На этот раз и мама, и папа начали медленно вставать и поворачиваться к нам. Я попытался прибавить скорости.
Мне только нужно добраться до тени. Ещё чуть-чуть. В тень они за мной не пойдут.
Я был примерно на полпути к двери, когда силы начали мне изменять. Я почувствовал, что перегреваюсь от усилий. Родители, словно зомби, всё так же улыбаясь, не отставали. Я видел, какие они слабые, как физически больно им вот так тащиться вперёд, после того как они двадцать часов жарились на солнце.
К тому моменту, думаю, я потерял их окончательно. Это были уже не мои мама и папа. Это были рабы солнца, а я не подчинялся их хозяину.
Какой же я слабый. Эта мысль ворвалась мне в голову, пока стул становился всё тяжелее, а трава всё сильнее мешала его тянуть. Я опустил голову, собрав все силы, и продолжал тянуть, не обращая внимания на то, как близко к нам теперь были родители.
Ещё чуть-чуть. Мне только нужно добраться до дома.
Я пыхтел и отдувался, а стул тянулся всё тяжелее. Сестра выла и плакала ещё сильнее прежнего. Я поднял глаза: мама тянула её за другую руку, но Кармен мёртвой хваткой вцепилась в стул. Папа подходил ко мне, занеся руку и готовясь снова ударить со всей силы. Я закричал и рванул изо всех сил, надеясь вырвать сестру из маминой хватки и втащить нас с Кармен в дверной проём, до которого оставалось каких-то полметра. Рука в перчатке соскользнула, и я, спотыкаясь, попятился, пытаясь удержать равновесие. То, что когда-то было моим отцом, снова нависло надо мной. Он издал низкий утробный рык, как пещерный человек, и всадил кулак мне в живот. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух: из меня полностью вышибло дух. Казалось, я задыхаюсь. От смеси жары и шока боли я вцепился в шлем, пытаясь его снять, чтобы вдохнуть. Я понял, что делаю, и развёл руки в стороны, чтобы остановиться. Я поднял взгляд сквозь насквозь запотевший визор и увидел, как отец пошатывается, пытаясь удержаться на ногах, а потом шагает ко мне, поднимает ногу и с размаху бьёт меня ступнёй по голове.
— Пожалуйста! — выдохнул я, в голове звенело. — Пап.
После удара он попятился, упал на землю и так и остался лежать, раскинув руки и ноги как можно шире, впитывая солнце и снова улыбаясь. Мама уже тащила стул Кармен обратно вместе с сестрой. Голова у мамы поникла, она тяжело дышала. Она посмотрела на меня исподлобья сквозь чёлку и уже снова улыбалась. Теперь я перегрелся полностью. Побеждённый, я на четвереньках уполз обратно в дом. Стянул шлем и балаклаву и жадно глотал холодный воздух от кондиционера. Может, если бы я больше двигался, а не прозябал за видеоиграми, у меня хватило бы сил спасти хотя бы сестру.
Никогда в жизни я не чувствовал себя таким бесполезным, как в тот момент. Горький вкус поражения часто лучше всего мотивирует к самосовершенствованию, и этой мотивации мне хватило на всю жизнь. Я до сих пор занимаюсь спортом сверх всякой меры, чтобы в следующий раз, когда мне понадобится, чтобы тело было достаточно сильным, чтобы кому-то помочь, я был готов. Родители к тому моменту, наверное, страдали от сильнейшего обезвоживания, солнечных ожогов, усталости и вообще от всякой боли и ломоты, но всё равно оказались сильнее меня. Мне нужно было всего лишь затащить сестру, сидевшую на грёбаном стуле, в дом в десяти метрах, и я не справился.
И ещё одно: когда ребёнком переживаешь поражение и трагедию такого масштаба, во взрослой жизни тебе, по сравнению с этим, особо не о чем плакать. По сути, за последние десять лет я плакал только во снах о своей семье и когда просыпался после них.
Я лежал на твёрдом полу, смотрел, как папа делает в траве снежных ангелов, а стул сестры ставят обратно на место рядом с мамой, и плакал. Плакал, плакал и плакал. Я подполз к своему мёртвому псу, зарылся лицом в его жёсткую шерсть и плакал в неё. Вот было бы чудо, если бы мои слёзы впитались в его кожу, напоили тело и вернули его к жизни! Может, тогда от них была бы хоть какая-то польза. Я мечтал, чтобы всё это закончилось. Мечтал, чтобы всё это оказалось кошмарным сном. Какие у меня шансы против солнца?
⁂
Примерно через полчаса слёзы у меня кончились, и мне ничего не оставалось, кроме как встать. Я подошёл к раковине, открыл кран и выпил столько воды, что хватило бы на всех пятерых. Я наполнил самую большую бутылку, какая у нас была, снова надел свою экипировку и вышел на улицу облить каждого водой. Когда я подносил бутылку к их губам, они не пили. Просто отталкивали её.
Я вернулся в дом, снова наполнил бутылку, вытряхнул на пол всё из школьного рюкзака и засунул бутылку туда. Я подошёл к входной двери и бросил последний долгий взгляд на свою семью. Они снова сидели рядышком, держась за руки. Если я в ближайшее время не найду кого-нибудь достаточно сильного, чтобы мне помочь, они умрут. Если я потеряю ещё время, оставив Хадсона одного в том парке, я был уверен, что умрёт и он.
Выходя за входную дверь на улицу, я ощущал внутри пустоту.
Я рассудил, что у меня есть реальный шанс спасти Хадсона. Он был ещё худее и меньше меня, и к этому времени, скорее всего, был невероятно слаб (если не умер), а значит, его будет легко затащить в дом или под тенистое дерево. Я не мог гарантировать, что мои старания спасти семью когда-нибудь окупятся, а чем сильнее я заставлял родителей физически сопротивляться, тем выше был шанс, что их хватит тепловой удар. Если я сумею схватить Хадсона, я был уверен, что смогу его спасти, и, может, если он вовремя придёт в себя, я одену его так же, и мы вместе попробуем спасти мою сестру.
Хадсон был моим единственным другом в Голдфилде. В первый день средней школы мы оба оказались за обедом за одним столом с компанией придурков, которые решили цепляться именно к нам двоим, и тогда мы стали сидеть вместе за другим столом. Каждый день мы менялись карточками с покемонами, а он рассказывал мне про все игры для взрослых, в которые родители разрешали ему играть на Xbox его брата. Брат, как и Кармен, уехал в колледж, но оставил ему Xbox, и мне это казалось самой крутой вещью на свете. Большинство моих увлечений, даже сегодняшних, появились благодаря Хадсону. У меня не было ни двоюродных братьев, ни тёть, ни дядь, ни старших друзей, которые могли бы объяснить мне, что сейчас круто в поп-культуре, а Кармен обычно не хотела иметь со мной ничего общего, так что большую часть этих сведений я получал от Хадсона. Я думал о том, как отчаянно мне хочется, чтобы это был просто ещё один обычный день, о том, как мы бы играли вместе в Xbox, узнавали новые ругательства и пробовали их в лобби Call of Duty.
Удушающая жара, которую я чувствовал, шагая по пустой дороге нашего района, задавила мои фантазии. Солнце не позволяло мне даже этого.
— Ненавижу грёбаное солнце, — прорычал я себе под ноги, а с ресниц капали бисеринки пота.
Пока я рос, я всегда злился на свою болезнь и часто винил её во многих своих бедах. Теперь всё перевернулось, и я чувствовал, что приходю в бешенство уже от солнца.
— Ты забрало мою грёбаную собаку… пытаешься забрать мою семью… и моего единственного друга… Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Я орал, глядя вверх, на гигантский пылающий шар света, и показывал ему самый злобный средний палец, на какой был способен. Сообразив, как нелепо это выглядит, я опустил руку и пошёл дальше. Среди многих других странностей этого солнца я заметил, что, когда на него смотришь, оно не слепит и не выжигает глаза, как обычно. В нём было что-то прекрасное, что-то живое. Я не рассчитывал когда-нибудь постичь тайны солнца, поэтому выбросил эту мысль из головы.
Шагая дальше, я заметил, что у одного из домов во дворе кто-то есть. Это был один из мужиков, с которыми папа играл в покер. Имени его я не знал, но лицо узнал. Он сидел на своей газонокосилке-тракторе и смотрел на солнце, а в подстаканнике стояло нетронутое тёплое пиво. Боже, оно правда добралось до всех, подумал я, идя дальше. Я гадал, затронуло ли это весь мир или только мой город. Теперь я знаю, что только мой город.
Я увидел ещё несколько знакомых. Пожилая пара, которая на Хэллоуин всегда раздавала целые шоколадные батончики, сидела в своих любимых креслах-качалках с крыльца, только на этот раз во дворе. Муж обмяк, уткнувшись головой жене в плечо, а она смотрела вверх и улыбалась. Курьер лежал посреди дороги метрах в десяти от своего фургона UPS и медленно, слабо делал снежных ангелов на шершавом асфальте, оставляя кровавый контур там, где ему стирало кожу. Я старался на него не смотреть. Я увидел нескольких мальчишек, с которыми учился в школе. Они явно вышли поиграть в уличный хоккей, но бросили ворота без присмотра, а клюшки и шайбу на земле. Один стоял на крыше родительской машины, раскинув руки. Один лежал на дороге. Один уткнулся лицом в траву. На них я тоже старался не смотреть. Я просто шёл мимо и остановился лишь затем, чтобы подобрать клюшку. Я решил, что если придётся отбиваться от кого-то ещё, кто попытается на меня напасть, лучше делать это с оружием.
В конце концов я дошёл до парка. На обочине стоял фургон местных новостей, а на дорожке поблизости был установлен штатив. Я подошёл к камере спереди и увидел красный огонёк: она всё ещё записывала. Я посмотрел мимо камеры и увидел груду людей, которая шевелилась так же, как час или около того назад по телевизору. Мне пришла в голову мысль помахать в камеру и сквозь шлем объяснить, что мне нужна помощь, чтобы спасти семью.
— Если там кто-нибудь есть, пожалуйста, помогите мне. Я в парке Пайнридж. Меня зовут Эндрю. Я всего лишь ребёнок. Мне нужна помощь, чтобы спасти мою семью. Я не могу завести их в дом, убрать с солнца, потому что у меня не хватает сил. Мне нужен взрослый. Если там кто-нибудь есть, пожалуйста, приходите помочь. Выходить на улицу можно, если закрыть кожу. Солнце вас не изменит.
Я подумал, что ещё сказать.
— Я отдам вам все наши деньги, мой Xbox и карточки с покемонами. Отдам всё, что у нас есть дома. Пожалуйста, просто помогите мне спасти семью.
Я пошёл было прочь, но обернулся к камере и добавил:
— Спасибо.
Я понимал, насколько бессмысленна эта мольба. Даже если кто-то ещё не вышел на солнце и по чистой случайности смотрит местные новости, зачем ему рисковать жизнью ради какого-то случайного пацана в костюме из Halo?
Я уже видел эту груду по телевизору, но всё равно не был готов к тому, какова она вживую. Это месиво из плоти в самой высокой точке достигало примерно метра. Те, кому удалось взобраться на вершину, растянулись и нежились на солнце, а те, кто был под ними, толкались, тянули и карабкались наверх. Из щелей тянулись руки, хватаясь за свет. Груда состояла из самых разных людей: старых и молодых, детей, толстых и худых, сильных и слабых, мужчин и женщин. Некоторые уже были мертвы, раздавленные весом других, и их тела отбрасывало в сторону от груды, словно это было живое существо, сбрасывающее собственную кожу. Я узнал несколько лиц из нашего города, но в основном это были чужие. Среди тех, кто лежал наверху, я увидел маму Хадсона, распластавшуюся плашмя. Она была жива, но у меня не было ни шанса ей помочь. Мне нужно было думать о Хадсоне.
Хуже того, что я видел, было то, что я слышал. Симфония радостного смеха и стонов наслаждения смешивалась с криками боли и слабыми приглушёнными мольбами из-под груды:
— Помогите…
— Помогите нам, пожалуйста…
— Кто-нибудь, помогите…
Когда до меня дошло, я пришёл в ужас. Те, кто был под грудой, больше не были под солнцем. Это были люди в сознании, полностью понимающие своё положение. Я подумал о том адском круге, в котором они застряли: мучаться под грудой, всё понимая, только чтобы выбраться наверх и снова потерять себя в солнечном свете, а потом опять быть столкнутыми вниз, в реальность, пока они наконец не выбьются из сил и их безжизненные тела не столкнут в сторону.
Это ад. Только об этом я и мог думать. Я должен был спасти от этого Хадсона. Я обходил груду, высматривая проблеск его рыжих кудрявых волос и прислушиваясь к его приглушённому плачу. Что-то хрустнуло у меня под ногой, и я посмотрел вниз. Это была его раскладушка! Я стал тыкать клюшкой в груду в этом месте, выкрикивая его имя. Между каким-то скейтером и пекарем, у которого мама всегда покупала торты на дни рождения, я увидел, как поднимается маленькая рука с часами «Касио» Хадсона на запястье.
— ХАДСОН!
Я переступил через мёртвое тело, пытаясь дотянуться до руки клюшкой. Он не ухватился за неё, а отбил её в сторону, предпочитая солнце спасению. Я шагнул в груду, пытаясь подобраться достаточно близко, чтобы его вытащить. Наступил на одного человека, потом на другого, пытаясь удержать равновесие на неровном, шевелящемся полу из плоти. Кто-то подо мной схватил меня за ногу. Я обернулся, пытаясь стряхнуть его, но он не отпускал, и я лупил его клюшкой, пока не отпустил. Я сделал ещё один неуверенный шаг вперёд и одной рукой ухватил Хадсона за руку. Он обгорел совсем не так сильно, как моя семья, но всё же порядком покраснел. Я потянул, но он был слишком глубоко, чтобы груда его выпустила, поэтому я начал отпихивать скейтера в сторону. Тот был уже так слаб, что просто перекатился и убрался с дороги, а потом его утянули вниз другие отчаявшиеся души, которые хотели добраться до вершины. Я видел, как потрясение на лице Хадсона сменяется блаженством, когда на него разом попали солнце и воздух. Я вытянул его наверх, где он плюхнулся и раскинулся. Он был уже таким слабым и усталым, что не плакал и не сопротивлялся, когда я потащил его спиной вперёд из груды. Пятясь, я с трудом отбивался от рук, хватавших меня за руки, за ноги и за клюшку. Пока мы выбирались, мне пришлось отбить от себя и от Хадсона нескольких человек.
Чья-то рука схватила меня за обвисшую, не по размеру большую куртку и дёрнула вниз, поставив на одно колено. Чья-то рука обхватила мою икру и намертво меня зажала, и меня охватила паника, а изнеможение и невыносимая жара ослабляли меня ещё сильнее, но я не сдавался. Я бил этого человека торцом клюшки по глазам и по лицу снова и снова, пока он не отпустил. В ту же секунду кто-то другой схватил мою клюшку, вырвал её у меня из рук и отшвырнул в сторону. Ещё кто-то схватил меня за воротник куртки и потянул вниз, пытаясь затащить под груду. Я бил его, колотил кулаками и делал всё, что мог, чтобы его стряхнуть, но хватка не ослабевала. Мне казалось, что я задохнусь. Если я окажусь внизу, я точно умру, и Хадсон тоже. Я закричал от ужаса, чувствуя, как меня затягивает в груду.
— ОТВАЛИ! ОТПУСТИ! НЕТ! ХВАТИТ!!!
В отчаянном рывке я со всей силы опустил шлем, ударив его головой в лицо. Я делал это снова, и снова, и снова, пока у него не закатились глаза, хватка не ослабла, а руки не повисли вдоль тела. Я поднялся, снова схватил Хадсона и потащил его спиной вперёд из груды, мимо мёртвых тел, мимо разбитого телефона, всё дальше, пока мы не оказались в тени дерева, где я привалился к стволу. Я вот-вот должен был потерять сознание: жара и изнеможение медленно варили меня внутри экипировки. Мне понадобились все мои силы, чтобы залезть в рюкзак, достать бутылку с водой и понемногу лить воду Хадсону в открытый рот, а он инстинктивно глотал. Он тоже тяжело дышал, и улыбка сходила с его лица по мере того, как он медленно возвращался в реальность. Несколько мгновений мы молча дышали, а потом он начал приподниматься и повернулся ко мне.
— Эндрю?
— Да, это я, — сказал я.
Я внимательно следил за ним, высматривая хоть какие-то признаки того, что солнце снова его затягивает. Похоже, тени дерева хватало, чтобы это сдерживать.
— Охренеть, — сказал он, глядя на меня. Он обернулся и посмотрел на груду. — ОХРЕНЕТЬ! — прохрипел он. — Я думал, мне снится кошмар. Это на самом деле! Это на самом деле, охренеть!
Он начал подниматься на ноги.
Я протянул руку, пытаясь его ухватить, но силы стремительно меня покидали. Я вот-вот должен был отключиться. Тень остужала меня недостаточно быстро, а сил даже на то, чтобы снять с себя хоть что-то из экипировки, у меня не было.
— Хадсон, пожалуйста, сядь.
Хадсон снова смотрел на груду и тут увидел свою маму: она лежала наверху и отбивалась от двоих мужчин, которые тянули её вниз. Он встал, поднял дрожащий палец и указал туда.
— Мама! — только и смог выговорить он, шагнув к груде.
Я не мог пошевелиться. Тело перегревалось, а сознание угасало.
— Хадсон, нет… — только и смог сказать я.
Мне удалось спасти Хадсона ровно на три минуты, а потом он плюхнулся в груду и снова оказался на солнце, ползя на четвереньках поверх тел. Он был лёгким, поэтому без труда полз поверх других, перебрался через собственную маму (он уже забыл, зачем пошёл) и добрался до середины, где снова поднялся, вытянулся во весь рост, раскинув руки, и закричал:
— СОЛНЦЕ ТАКОЕ ОБАЛДЕННОЕ!
Я ничего не сказал. Я не плакал и не злился на него. Он сделал ровно то же, что сделал я, когда увидел, что моя семья в опасности. Он бросился сломя голову их спасать и стал рабом солнца. Стоя на вершине груды с раскинутыми руками, он выглядел как король мира. Но он был маленьким. Он был ребёнком, и когда его начали тянуть вниз руки взрослых, он не смог дать отпор. Они хватали его за руки, за ноги, за волосы, за футболку и за штаны и тянули во все стороны, пытаясь убрать его со своего солнца. Хадсон кричал от боли, когда у него выскакивали суставы, волосы вырывали клоками, а футболку раздирали в клочья. Его крики стали глухими, когда это перетягивание каната закончилось и его тело снова затолкали под груду. Я почувствовал, как голова тяжелеет и падает набок, а глаза застилает темнота.
Я отключился там, в тени, под звуки того, как умирает мой единственный друг.
Как вам история?