Спасибо всем, кто дочитал мою историю до этого места. Ваша вера и поддержка снова дали мне ощущение, что во всём этом есть смысл. Я и представить не мог, что столько людей отнесутся к моему рассказу непредвзято, особенно после того, как столько раз над ним смеялись.
Это моя последняя запись о тех событиях.
⁂
Я очнулся как в тумане. Голова раскалывалась, ужасно хотелось пить. Повернувшись на бок, я увидел на журнальном столике наполовину выпитую пластиковую бутылку воды, открыл её и осушил, не раздумывая. Глаза понемногу привыкали, я огляделся и понял, что комната не моя.
Как и в моей комнате, тут было полутемно, окна закрывали плотные шторы. Но, в отличие от моей комнаты, здесь ВОНЯЛО травой, и вместо кровати стоял диван.
Я в гостиной у незнакомого человека.
Работал телевизор, показывал всё те же закольцованные кадры местных новостей. Я смотрел, как картинка переключается с горы людей в парке обратно на фермерский рынок, и тут ко мне вернулось последнее, что я помнил.
Хадсон мёртв. Я видел, как они разорвали его на части. Я видел, как они затащили его под эту гору. Шок и горе от потери друга снова накатили на меня, и я совсем онемел. Я тупо уставился в пол.
Как я здесь оказался?
За последние сутки я испугался, нагоревался и вымотался так, как ни разу в жизни. Мне ужасно хотелось лечь обратно и снова уснуть, чтобы забыть, как кричал мой лучший друг, и улыбки на лицах моих родных, сидящих в своей тюрьме из солнечных лучей.
Моя семья до сих пор сидит на заднем дворе.
От этой мысли меня будто током ударило.
Сколько я проспал? Долго они не продержатся, может, уже слишком поздно.
Мне нужно было знать. Есть ли у меня ещё время их спасти? Если нет, я просто выйду на солнце, и со мной будет то же, что с ними. Нет смысла жить, если их тоже не станет. Нет смысла жить одному.
Я снова огляделся. На столе стоял бонг, слева примыкала полутёмная кухня, справа был коридор. Я слез с дивана и пошёл к коридору. На полу рядом с диваном лежали мои ботинки, шлем, балаклава, папина зимняя куртка и мой рюкзак.
Кто-то меня раздел, понял я.
Я порылся в рюкзаке в поисках бутылки с водой, но её там не было.
На цыпочках я прошёл по коридору и увидел открытую дверь в полутёмную спальню. Выглянув из-за косяка, я увидел силуэт грузного человека, сгорбившегося над компьютером. Он отъехал от стола, поёрзал, нагнулся над столом и втянул носом что-то, в чём я теперь узнаю кокаин, а потом тут же подкатился обратно к компьютеру и снова застучал по клавишам.
— Нет, нет, НЕТ, — он грохнул обоими кулаками по столу. — Идиот грёбаный, какая тут графика, я человек, а не, мать его, «Лукасфильм».
Он снова яростно застучал по клавиатуре. Я не знал, как привлечь его внимание. Постучать? Покашлять?
— Извините, — выбрал я.
Он перестал печатать и отъехал от стола. Кресло скрипнуло под его весом, когда он повернулся ко мне. Он вытер нос и сказал:
— А, привет.
Потом отвернулся смахнуть со стола и снова посмотрел на меня.
— Э-э-э, ты как? Воду, которую я оставил, выпил?
— Да. Спасибо.
В обычной ситуации такая странная неловкая встреча была бы для меня кошмаром, но на тревогу у меня просто не осталось сил. Он был похож на смесь всех парней, которых я видел в магазинах карточек, где покупал покемонов.
— Сколько я был в отключке?
Он повернулся и посмотрел время на компьютере.
— Э-э-э, где-то часа три, как я тебя из парка забрал. Я рванул, как только увидел тебя в новостях, но, когда приехал, ты уже вырубился.
Слава богу.
Я тяжело выдохнул. Если я хотел спасти семью, на счету был каждый час. Я боялся, что проспал гораздо дольше, но это, наверное, из-за теплового удара. Потерять всего три часа было не так страшно, у меня ещё оставалось полно времени, пока им не грозит настоящая опасность.
Я оценил своего спасителя. Он был здоровый, наверняка достаточно сильный, чтобы удержать моих родителей, пока я затаскиваю сестру в дом. Чёрт, да вдвоём мы, наверное, спасём всех троих, они ведь к этому времени должны совсем ослабеть. Надо было держаться спокойно: этот незнакомец был моим лучшим и, наверное, единственным шансом спасти их за то немногое время, что у них осталось.
— А ещё воды у вас нет? — спросил я.
— А, да, конечно.
Он с кряхтением выбрался из кресла и протиснулся мимо меня в коридоре, и я увидел, что он к тому же довольно высокий.
Отлично.
— Ты извини за бонг, — сказал он, кивнув на журнальный столик. — Это соседа, я-то, ну, сам понимаешь, этим не балуюсь.
Он шмыгнул, потёр нос, открыл холодильник и стал искать там новую бутылку воды.
— А, чёрт, из-под крана пойдёт?
— Да, спасибо.
Он достал из шкафчика стакан, сдвинул часть грязной посуды из раковины на столешницу, только чтобы налить мне воды.
— Я тебе уже давал воды, когда вытащил из парка, но, э-э, — он протянул мне стакан и показал туда, где на журнальном столике раньше стояла моя недопитая бутылка. — Много лить за раз не получалось, ты начинал давиться.
Я выпил весь стакан залпом. Он пристально смотрел на меня, барабаня пальцами по столешнице. Было видно, что ему так же не терпится поговорить со мной обо всём этом, как мне попросить его о помощи.
Не в силах больше сдерживать восторг, он наклонился ко мне и тихо, но взволнованно сказал:
— Это ж вообще жесть какая-то, а??
Зрачки у него были огромные, изо рта жутко несло. Было понятно, что он не мылся как минимум несколько дней. Мне было очень не по себе оставаться с ним наедине, но деваться было некуда. Не успел я ответить, как он затараторил:
— Я вчера весь день смотрел на них в новостях и в окно, почти не спал! Весь интернет перерыл, НИКТО об этом не говорит. Будто это только у нас происходит, вообще никакого смысла.
Он заметил, как мне неуютно, и сказал:
— Извини, чувак, постараюсь меньше материться, не привык я к детям. Тебе сколько вообще? Девять? Четырнадцать? Ладно, неважно, я умираю, как хочу поговорить с кем-нибудь, кому солнце не вынесло мозги. Я рассылаю видео и письма, пишу посты в блог, вообще всё! Никто мне не верит, прикинь?
Он развёл руками, будто ничего нелепее на свете не бывает.
— Да, это... никакого смысла, — выдавил я.
Я думал, как бы плавно перевести разговор на то, чтобы уговорить его помочь, но он продолжил:
— Не, чувак, вообще никакого. Я всё снимаю на видео: новости, людей на улице, снял всю дорогу до парка и эту жуткую гору людей. Исписал кучу заметок, как меняется их поведение, с точными временными отметками под видео, а эти грёбаные идиоты всё равно не верят!
Он показал через открытую дверь в конце коридора на свой компьютер.
— Сколько им ещё нужно доказательств? — я сделал вид, что сочувствую его возмущению, чтобы к нему подлизаться.
— Я как раз об этом думал, и, э-э... — Он забарабанил по столешнице чуть быстрее. — Ещё один свидетель, может, как раз то, что нужно, чтобы их убедить.
Он поднял брови и ждал моего ответа.
— Да, конечно, точно, — путь вперёд у меня в голове становился всё яснее. — Я могу это для вас сделать.
Он хлопнул по столешнице и широко улыбнулся, будто не верил, что всего-то и надо было попросить.
— Боже, я так и знал, что ты нормальный пацан, как только увидел шлем Мастера Чифа!
Он подставил кулак, и я стукнул по нему своим.
— Слушай, пацан, мы заработаем КУЧУ денег. Я думал, поделим, ну, практически пополам, шестьдесят на сорок, я же, сам понимаешь, всё задокументировал, но поверь, пацан, эти сорок ты заслужил, реально.
Он начал натягивать свою огромную кожаную куртку и зимние перчатки.
— Нечего время тратить, я считаю, выдвигаемся немедленно. Я думал, сразу поедем в Эли, найдём полицию, или местные новости, или кого там, и раскрутим эту историю. Это ж на всю страну, да на весь мир даже. Мы с тобой, пацан, будем, мать его, героями, мы...
— Извините, я хотел спросить, а как вас зовут? — перебил я, прекрасно зная, что он так и не представился.
— О, чувак, — засмеялся он. — Грег. Извини, братан, совсем забыл представиться, я давно так не заводился, если ты не заметил. А тебя как звать, мужик?
— Я Эндрю...
— Эндрю-у-у-у, — сказал он и снова подставил кулак, и я опять по нему стукнул. — Рад знакомству, братан, мы с тобой сейчас станем, мать его, легендами Голдфилда. Грег и Эндрю, круто...
— Э-э, я тут подумал, вместо шестидесяти на сорок... — Он сразу замер и впервые с тех пор, как начал тараторить, посмотрел на меня со всем вниманием. — В общем, мне вообще-то деньги не нужны, честно, так что забирайте все, ну, сто на ноль. Но вы мне очень помогли бы с одной мелочью, прежде чем мы поедем в Эли. Э-м...
Я пытался придумать, как лучше попросить.
— Мои мама, папа и сестра со вчерашнего утра сидят у нас на заднем дворе. Я пытался затащить их в дом, но у меня не, э-м...
Голос у меня немного задрожал, когда я вспомнил, как отец пнул меня в голову, пока сестру утаскивали.
— Я, э-э... у меня не хватило сил затащить их в дом, понимаете. Но я подумал, может, вы поможете мне по-быстрому перетащить их в тень по дороге, а потом поедем в Эли. У нас есть деньги, мы вам заплатим, и ещё у меня есть довольно хорошие карточки с покемонами и «Иксбокс», если хотите. Мы дадим вам что угодно, правда, мне просто нужна помощь, а то я за них очень волнуюсь.
Я снова начал расклеиваться.
— Воу, пацан, тише-тише, без проблем, без проблем, туплю я, конечно, у тебя ж тут семья.
Я опустил голову, вытирая слёзы.
— Побереги покемонов, я помогу с твоей семьёй, конечно, это меньшее, что я могу, ты меня, пацан, реально выручаешь, что со мной едешь, ты прям суперзвезда.
Я поблагодарил его, закусив губу и стараясь взять себя в руки.
— Э-м, — продолжил он, неловко похлопывая меня по спине. — Ну, наличкой я бы всё-таки взял, если у вас есть, на бензин там и всё такое, если ты не против.
— Да, не против, — сказал я, вытирая последнюю слезу. — Я ещё подумал, может, подождём немного, пока они придут в себя, чтобы их одеть и отвезти в больницу в Эли.
Грег ответил не сразу.
— Э-э, не знаю, пацан, нам реально надо шевелиться, а то вдруг кто-то нас опередит, понимаешь.
— Но они тоже могут быть свидетелями! Подумайте, как это укрепит ваши доводы! Подумайте, они будут отличным доказательством того, что солнце делает с людьми, они же будут все в ожогах. И ещё папа у меня коп, он за вас поручится.
Последнее было враньём, но я был в отчаянии и бросал в него любыми приманками, какие только мог придумать, лишь бы он согласился спасти мою семью.
Он опять побарабанил по столешнице, потёр нос и шмыгнул.
— Тогда я с ним, наверное, уже встречался, — хохотнул он и задумчиво посмотрел в сторону. — ...И делить деньги они не захотят, да? Всё так же сто на ноль?
Я понятия не имел, о каких деньгах он говорит, но мне было всё равно.
— Сто на ноль, как я и сказал, это наш лучший шанс. Если подумать, нам вообще без моей семьи никак. В смысле, если вам там уже не верят, с чего им верить такому глупому двенадцатилетнему пацану, как я?
— Ладно, ладно, хрен с ним, ты хорошо торгуешься, погнали. Только, — он раздражённо вздохнул, — если не против, старайся делать, как я скажу, мы, может, остановимся по дороге снять видосик-другой, для доказательств, понимаешь.
С этими словами он подошёл к дивану, сел и раскурил бонг.
Кажется, я нанял торчка спасать свою семью.
— Конечно! Вы главный, без проблем.
Ко мне начала возвращаться какая-то надежда. Я был уверен, что никто мне не поможет, не говоря уже о взрослом мужике, у которого хватит сил затащить их в дом.
Мы с Грегом начали снаряжаться. Я налил воды в несколько пустых пластиковых бутылок, а он запихнул в рюкзак все свои заметки, жёсткий диск от компьютера, металлическую коробочку из-под «Алтоидс» и камеру. Он надел мешковатые коричневые штаны карго, зимние ботинки, куртку и перчатки и, клянусь, настоящий рыцарский шлем-ведро. Он отломал дужки от нескольких пар солнечных очков и примотал линзы скотчем к прорезям для глаз.
— Круто, мать его, скажи? — сказал он глухо из-под шлема.
— Ага, мать его... круто, — ответил я, пытаясь и не сумев изобразить такой же восторг.
— И ещё кое-что, — сказал Грег, открыл шкаф и стал в нём рыться. Он вытащил копию меча Фродо из «Властелина колец» и протянул мне.
— Осторожность не помешает, сам понимаешь.
Он снова полез в шкаф.
— А он светится синим, когда рядом орки? — съязвил я, разглядывая меч.
— Не, но было бы круто, если б светился, — сказал он и вытащил полноценную копию посоха Гэндальфа.
— Да ладно, — невольно вырвалось у меня. Этот тип был в прямом и переносном смысле самым большим ботаником, какого я встречал.
— О да, — сказал он из-под шлема, поднимая посох к потолку и любуясь им. Моё недоумение он принял за восхищение, и я не стал его поправлять. — Вот теперь мы готовы.
Мы вышли из квартиры к чёрному «Додж Караван» на парковке. Тут и там по двору было несколько человек. Я посмотрел на маленькую детскую площадку неподалёку: одна женщина лежала на столе для пикника, другая медленно крутилась на маленькой карусели. На детей я долго смотреть не мог.
— Жесть, скажи? — глухо сказал Грег из-под шлема.
Ещё бы.
— Классная тачка, — сказал я, пропустив вопрос мимо ушей.
Я был благодарен ему за помощь, но меня начинало злить, что он сидел у себя в квартире и снимал из окна, вместо того чтобы выйти и помочь хотя бы детям.
— Спасибо, да, она вообще-то Дэна, соседа моего, — сказал он, показывая мне в окно. Дэн стоял посреди парковки в одних трусах, раскинув руки.
— Вы не пробовали затащить кого-нибудь в тень? — не удержался я.
— Ну, хотел. Думал укрыться от солнца и выйти, но боялся пробовать, пока не увидел тебя по телику. — Он хохотнул. — Ты псих конченый, что туда вышел. Ты что вообще делал в парке?
Хадсон мёртв. Он под этой горой.
Я не ответил.
Не думай об этом, не думай об этом, не думай об этом.
— Там был мой друг, — выдавил я.
— А, чёрт, сочувствую, пацан.
Мы посидели секунду в неловком молчании, тихо дыша в своих шлемах. Он завёл машину.
— Э-м... а где ты живёшь?
— В пяти минутах от парка, просто сверните налево на Джексон-стрит, а дальше я покажу.
— Чёрт, это ж на другом конце города, — сказал он, выезжая задним ходом. — Придётся через центр ехать. Сразу предупреждаю, я там раньше видел реально жёсткие вещи, так что, э-э, ты, может, лучше в пол смотри, когда въедем.
— Всё нормально, спасибо.
— Как скажешь.
Он полез в сумку, достал камеру и включил её.
— Тогда поснимаешь мне?
Я взял камеру и держал её у лобового стекла, пока мы ехали. Мы были совсем рядом с центром Голдфилда, так что добрались туда в два счёта. Я гадал, поедем ли мы через городскую площадь, где все толкались. Я вспомнил старушку, лежавшую лицом вниз на дороге, которую видел раньше по телевизору. Она была первым человеком, чью смерть я увидел. Мне очень не хотелось проезжать мимо неё.
Хоть я явно не хотел разговаривать, Грег всю дорогу засыпал меня вопросами.
— Так когда ты в первый раз увидел родителей, откуда ты знал, что надо закутаться, прежде чем выходить?
— Я не знал. Я вышел к ним просто так. Несколько минут я сидел с ними там, такой же.
— ЧЕГО?! — он быстро глянул на меня. — Ты выходил на солнце? И как это? Как ты оттуда выбрался?
Я вспомнил, как мы все впятером сидели на заднем дворе.
— Это было потрясающе...
Эта мысль до сих пор иногда расцветала у меня в голове. Как легко было бы просто снять всё снаряжение и выйти на солнце, чтобы оно снова растопило мою боль, горе и тревогу.
— А подробнее можешь? И погромче, пожалуйста. Мне в этой штуке плохо слышно. — Он постучал по шлему.
Я посмотрел на него. Этот гад брал у меня интервью, а его камера писала звук.
— Не хочу сейчас об этом. Я вам всё расскажу, когда мы занесём мою семью в дом.
— Ну... ладно. А что помогает, чтобы они перестали быть такими?
Он показал на парня без рубашки, который прислонился к кирпичной стене и тёрся о неё спиной, как медведь о дерево.
— Просто надо убрать их с солнца, я думаю.
Я вспомнил, как затащил Хадсона в тень под деревом. Как мне удалось вернуть его к самому себе.
Я спас его всего на две минуты.
— И что, можно было просто, типа, накрыть их брезентом или вроде того?
— Что? Нет. Не знаю. Вряд ли. Мой собственный папа избил меня, когда я пытался занести сестру в дом, так что брезент вряд ли помог бы.
— Ох ты ж. — Он неловко поёрзал на сиденье. — Хорошо, что я посох взял.
До конца дороги мы почти не разговаривали, я снимал улицы, мимо которых мы проезжали. Животные и люди были рассыпаны по солнечным улицам и избегали теней от окрестных домов как чумы. Мать стояла, раскинув руки, и улыбалась солнцу, забыв позади коляску. Деловая женщина и бездомный лежали рядом на тротуаре, держась за руки, в полном блаженстве. Пацан чуть старше меня стоял, раскинув руки, на здоровом мужике, которого сморила жара. Я видел десятки людей, старых и молодых, чёрных и белых, мужчин и женщин, раздетых кто как, которые медленно загорали, пока из них уходила жизнь.
— Это что за хрень? — сказал я, показывая на стену здания.
Грег сбавил скорость и остановился, и мы задрали головы. На крыше загорали несколько строителей, но я показывал на то, что было на стене. Солнце било прямо в фасад, и один из строителей, видно, пытаясь поймать как можно больше лучей, привязал к крыше две верёвки, разделся, привязал верёвки к запястьям и спустился с края здания. Он то клевал носом, то вскидывал голову и, улыбаясь, смотрел на солнце, а потом снова клевал носом. Грег забрал у меня камеру, навёл на него и приблизил.
— Всё ещё думаете, что это графика? А?! Вот про это я и говорю! Весь город спятил, мать его, и виновато солнце!
Он орал в камеру, видимо, тем неверующим из блога, которых не сумел убедить раньше.
— Может, поедем?
Я устал от этих ужасов. Мне казалось, люди всё время пытаются переплюнуть друг друга в способах привлечь внимание солнца. Они вели себя как наркоманы, которые идут на крайности ради дозы. Я просто хотел спасти семью, уехать из Голдфилда и никогда не возвращаться.
Мы снова запрыгнули в машину и поехали дальше, пока уже Грег не сказал:
— Это что за хрень?
В конце улицы шёл ещё кто-то. Я был уверен, что мы одни, но нет, кто-то тяжело брёл поперёк улицы. Мы переглянулись, чтобы убедиться, что видим одно и то же. Грег подъехал к нему и несколько раз посигналил, но тот не обратил на нас внимания. Подъехав ближе, мы разглядели его: лысый мужик с ярко-красной головой и губами в волдырях, и он просто шёл дальше по улице.
Мы вышли из машины и окликнули его, но он не реагировал. Он ничем не был укрыт, стоял прямо на солнце, но и лицом к солнцу не поворачивался. Тут слева из переулка вышла женщина и пошла за лысым. Она тоже не обращала внимания ни на нас, ни на солнце и шла себе по дороге. Мы запрыгнули обратно в машину и медленно поехали за ними.
— А вот это новенькое, — сказал Грег, медленно ведя машину рядом с ними.
Из переулков выходили десятки людей, отлеплялись от земли, слезали с крыш машин и все, как толпа зомби, шли к центру города.
Когда мы добрались до центральной площади, она была так забита телами, что проехать мы не смогли бы, даже если бы захотели. Люди стояли плечом к плечу, заполняя всё пространство, они больше не толкались из-за солнца, а выстраивались ровными рядами. Руки они больше не раскидывали, а, добравшись до центра и втиснувшись в толпу, снова поднимали глаза к солнцу, открывали рот и глаза так широко, как только могли, и ждали. Это было похоже на море птенцов, которые ждут, когда солнце спустится и накормит их. Это было жутко. Я не знал, что происходит, но не хотел выяснять.
— Грег, пожалуйста, поехали ко мне домой, мне это не нравится, здесь опасно.
— Слушай, пацан, — сказал он, повернувшись ко мне. — Я понимаю, что ты торопишься, правда. Но всё это важнее твоей семьи, мир захочет знать, что случилось с этими людьми, и задокументирую это я, что бы они дальше ни сделали, запишу это я, понял? Так что остынь.
— Мы договорились...
— Договорились, что я помогу твоей семье, так? Я и так спасу твою драную семью, как спас тебя, они там уже больше суток. Ещё час им не повредит. А теперь можешь выйти со мной и поглядеть на такое, что раз в жизни бывает, а можешь сидеть в машине.
Я подумал: останусь в машине, и если начнётся что-то совсем дикое, возьму ключи и уеду, брошу его, если придётся. Я сделаю что угодно, чтобы спасти семью, даже если для этого придётся переломать им ноги и затащить в дом в одиночку. Я это сделаю.
— Я останусь, — сказал я, скрестив руки и откинувшись на сиденье.
— Ладно.
Он выудил из сумки коробочку «Алтоидс» и открыл её. Коробочка была полна кокса. Он заглушил машину и забрал ключ (блин), зачерпнул дорожку, чуть приподнял шлем и поднёс к носу. Втянул несколько раз подряд, убрал всё и вышел из машины с уже включённой камерой. Тогда я и решил, что ненавижу этого человека. Я не был уверен, что это изменится, даже если он поможет спасти мою семью. В моей голове любой нормальный взрослый в таких обстоятельствах помог бы ребёнку спасти семью без всяких условий, но этот обдолбанный рыцарь-гоблин нормальным взрослым точно не был.
Я нехотя вылез из машины и пошёл за ним, держа сбоку маленький меч, который он мне дал. В худшем случае я ткну его в жирную тупую задницу и заберу ключи себе. В лучшем он доснимает этот цирк уродов и сдержит обещание.
Господи, пожалуйста, пусть этот день не станет ещё хуже.
Я шёл в нескольких шагах за ним, пока он водил камерой по полю людей. Он тараторил со скоростью миллион миль в час, стараясь дополнить и подкрепить то, что снимала камера.
— Теперь они просто стоят тут все рядами. Раньше, если хоть один отбрасывал тень на другого, его отпихивали. Это какой-то коллективный разум. Нет, вы гляньте на этих уродов.
Он подошёл к толпе и стал тыкать посохом в загипнотизированных зрителей. Я крикнул ему перестать, боясь, что они кинутся, как мои родители, но он не обратил на меня внимания, а они на него. Было видно, что он на взводе от всего происходящего, и, когда понял, что они совсем его не замечают, стал вести себя всё более дёргано. Он начал трогать людей свободной рукой в перчатке, раз за разом закрывал одной женщине рот и смотрел, как он снова отваливается, будто челюсть больше не держится на черепе.
— Ну кто бы такое придумал, а? Графика, как же, сейчас мне ЗАПЛАТЯТ, это просто охренеть.
Этот псих начал пробираться в толпу, и я подбежал и изо всех сил потянул его назад за руку.
— ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ, ПСИХ ГРЁБАНЫЙ?
По идее, это никак не могло помешать такому здоровому мужику влезть в толпу, но я схватил его так неожиданно, что он вздрогнул, развернулся, споткнулся о мёртвое тело, спрятанное в толпе, и повалился спиной из толпы на бетон. Падая, он выбросил руку и разбил камеру о бетон. Он перевернулся, поднялся и начал орать на меня матом.
— Простите, простите, просто там опасно. Я не хотел. Простите, я куплю вам новую камеру, обещаю, — говорил я, пятясь от него. Он напирал на меня и не слышал ни слова.
— ТЫ КТО ТАКОЙ, МАТЬ ТВОЮ, ЧТОБЫ МЕНЯ ХВАТАТЬ И РАЗБИВАТЬ МОЮ ГРЁБАНУЮ КАМЕРУ. ХВАТИТ ВЕСТИ СЕБЯ КАК ТУПОЙ ГРЁБАНЫЙ РЕБЁНОК, ЭТО НЕ ТВОЕГО УМА ДЕЛО.
Он схватил меня за папину огромную куртку и притянул мой шлем к своему. Другая рука была сжата в кулак, и я понимал, что ещё одно неверное движение, и он меня вырубит. Я до белых костяшек сжимал меч, который он мне дал, но чувствовал, что ситуация совсем ускользает у меня из рук.
Этот человек не спасёт мою семью.
— ВСЁ ЭТО ВАЖНЕЕ ТВОЕЙ ТУПОЙ СЕМЬИ, ДУМАЕШЬ, ТЫ МНЕ НУЖЕН КАК СВИДЕТЕЛЬ? МНЕ НИКТО НЕ НУЖЕН.
Он швырнул меня задом на бетон. Потом подошёл к разбитой камере и стал пытаться спасти что можно.
— ТВОЮ-У-У-У МАТЬ, — заорал он и в новом приступе ярости швырнул её об землю. Он поднял посох и наставил его на меня. — ТЫ МНЕ ДОЛЖЕН КУДА БОЛЬШЕ, ЧЕМ НОВУЮ ГРЁБАНУЮ КАМЕРУ, СЛЫШИШЬ, ТЫ...
У него за спиной толпа людей разом начала тянуть из открытых ртов симфонию из одной ноты. Началось это с одного приглушённого выдоха, который нарастал и превратился в одну непрерывную гармоничную ноту. От одного этого звука у меня всё внутри сжималось, а он становился громче и громче. Мы оба огляделись, ожидая, что что-то изменится, что толпа шевельнётся, что изменится цвет, хоть что-нибудь, но ничего вроде бы не происходило. Казалось, они издают этот звук только для того, чтобы нагнать жути на зрителей. Но потом я поднял глаза. Я посмотрел на солнце.
Сквозь визор я увидел в центре солнца очертания человека. Руки его были раскинуты, а очертания становились всё больше, и больше, и больше, по мере того как он приближался. Очень медленно он спустился с неба к толпе зрителей внизу. Он подлетел к точке прямо над толпой и на секунду завис там. Они все окружили его, глядя широко раскрытыми глазами, с открытыми ртами, почти крича в унисон, а потом разом замолчали.
Рты у них так и остались открытыми, но над всей площадью повисла тишина. Теперь, когда он был здесь и парил над самой толпой, я увидел, что это вовсе не человек. Он был почти девяти футов ростом, с тёмно-красной кожей и длинными тонкими конечностями, перевитыми жилистыми мышцами. Руки, ладони и пальцы были невозможно длинными. На нём не было ничего, кроме рваной набедренной повязки с маленьким мешочком на поясе.
Но больше всего поражала его голова. Шея была уродливо длинной и согнутой вперёд, как стебель подсолнуха, а на ней держалась огромная золотая маска солнца с двумя узкими прорезями для глаз. Голова и шея поникли под тяжестью золотой маски, будто даже ему было тяжело её носить.
Он посмотрел прямо на нас, единственных двоих на этой площади, кто не покорился, и спустился в толпу. Когда его ноги коснулись земли, толпа расступилась, образовав прямой открытый проход к нам. Он возвышался над теми, мимо кого проходил, и голова его покачивалась от тяжести при каждом шаге. Грег наставил на существо посох и, пока оно приближалось, выкрикивал безнадёжные требования объясниться.
— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?
— ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ?
— ЧЕГО ТЫ ОТ НАС ХОЧЕШЬ?
Чем ближе оно подходило, тем громче он орал, взвинчивая себя в очередном кокаиновом угаре. Он начал кричать «ТЫ НЕ ПРОЙДЁШЬ», и тут существо схватило посох, отшвырнуло его в сторону и взяло Грега за голову. Тут я упал на колени. Я видел, как у него на шлёвке звякнули ключи от машины, пока он пытался вывернуться из хватки существа. Мой единственный шанс спасти семью сейчас останется без головы у меня на глазах, и я чувствовал, как уходит вся надежда.
Но вместо того чтобы оторвать ему голову, существо сняло с него шлем, бросило к его ногам и отпустило Грега. Грег, пошатываясь, попятился, глядя на существо, а потом тоже упал на колени и начал одновременно рыдать, смеяться и стонать от наслаждения. Он стал кланяться, поднимать глаза на сверкающую золотую маску и снова кланяться, поклоняясь этому существу солнца, будто ничего важнее на свете нет. Я с ужасом смотрел на его лихорадочное благоговение, поднимаясь на ноги и отступая.
Если придётся, я побегу к своей семье пешком.
Существо повернуло голову ко мне, и я был уверен, что сейчас оно снимет шлем и с меня. Вот и всё. Вот и конец.
…
…
— Пойдём со мной, — велело оно, развернулось и пошло обратно в расступившуюся толпу, оставив Грега корчиться на земле в экстатическом бреду. Куда бы оно ни шло, открытые рты поворачивались к нему. Шеи у людей поникали вперёд, подражая хозяину.
Я в поле подсолнухов, подумал я, ступая в толпу.
Я робко пошёл за ним. Не знаю, чего я ожидал, когда он к нам подошёл. Не знаю, чего ожидал дальше. Но хотя я и не был под божественным влиянием той силы, что была у его солнца, я всё равно ощущал власть его приказа. Тяжесть и мудрость каждого его движения были мне совершенно ясны. В нём было какое-то притяжение, будто все отцовские фигуры в моей жизни слились в одну.
Он молча снял с пояса маленький мешочек, открыл его, достал одно семечко, зажав между длинными указательным и большим пальцами, и прижал к языку одного из зрителей. Тот закрыл рот, проглотил семечко, сел и закрыл глаза. Он повторял то же самое, переходя от одного к другому, будто сажал семена в поле, работая молча, а я просто смотрел.
— Как ты спасся от моего солнечного света? — спросил он, не глядя на меня.
Я неловко переминался, пока он молча продвигался сквозь толпу.
— Э-м... у меня болезнь. — Я откашлялся и постарался говорить громче, боясь, что сквозь шлем ему меня не слышно. — У меня болезнь, называется пигментная ксеродерма, так что, э-э, мне нельзя на солнце...
Он не ответил, просто достал ещё одно семечко и посадил на следующий язык. Я продолжил:
— Ну, на солнце мне можно, но не положено. Мама всегда очень строго следила, чтобы я не выходил на солнце, потому что однажды, когда я был маленький, я вышел на улицу, пока родители не видели, и несколько часов бродил по двору, и так обгорел, что пришлось ехать в больницу.
Я сглотнул, глядя на него и ожидая ответа.
Он посадил ещё два семечка, но так ничего и не сказал. Я снова подумал о вопросе:
«Как ты спасся от моего солнца?»
— Когда я был на улице с семьёй, я увидел, что кожа краснеет, и испугался. Испугался обгореть и испугался, что мне влетит за то, что вышел без защиты от ультрафиолета. Поэтому я убежал в дом, где безопасно.
Он посадил ещё одно семечко и сказал:
— Понятно.
Он продолжал работать, молча склоняясь над каждым человеком, глядя ему в глаза и прижимая семечко к языку. Я обернулся и посмотрел между рядами людей на Грега. Он уже раздевался, глядя мимо меня на это существо. Я посмотрел на кучу одежды позади него и увидел, как на ремне блестят ключи. Я сделал шаг к ним.
— Куда ты идёшь? — спросило существо, не оборачиваясь.
Я замер. Хотя это существо не проявляло ко мне никакой злобы, я его боялся. Боялся не того, что оно со мной сделает, а того, что будет с моей семьёй, если я потеряю рассудок, если стану частью этого поля людей.
Я сказал ему правду, подозревая, что он и так знает ответ:
— Мне надо спасти семью.
— Но я ведь уже здесь.
От этого ответа меня захлестнуло горе. Это были просто слова, но я знал, что за ними окончательная правда. Он произнёс ровно ту мысль, которая пришла мне в голову, как только его ноги коснулись земли.
— Что ты такое? — спросил я, и на глаза снова навернулись слёзы.
Он повернулся ко мне и поднял длинный острый палец к солнцу. Я посмотрел вверх. Оно было не таким ярким, как раньше, в нём, пока он работал, появлялось слабое оранжевое свечение, лучи сверкали чуть меньше, и мир впервые с прошлого заката начал тускнеть. Он вернулся к работе, продвигаясь вдоль ряда.
Во мне снова закипели злость и беспомощность. Я пытался, пытался и пытался спасти семью и друга. Я прошёл через ад за эти два дня, меня избили, я пережил такое, что никогда не забуду. Я был совсем один в этом кошмаре, а это существо, которое, что, называет себя, мать его, солнцем, было причиной моих мучений. Я сорвался, как сорвался бы любой загнанный раненый зверь. Я забыл всякое уважение и осторожность и заорал на эту тварь:
— ПОЧЕМУ ТЫ ПРОСТО НЕ УБЬЁШЬ МЕНЯ И НЕ ПОКОНЧИШЬ С ЭТИМ? ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ МУЧАЕШЬ?
Он оставил своё занятие, закрыл мешочек, снова привязал его к поясу и подошёл ко мне. Он опустился на одно колено и пригнул свою невозможно длинную шею, чтобы посмотреть мне в глаза. Сквозь прорези золотой маски я разглядел очертания его древних, похожих на человеческие глаз. Но сквозь визор мне было плохо видно.
— Я не хочу тебя убивать... Пора снять твой шлем.
Он потянулся к моему шлему, но я вскинул свой короткий меч, полоснул его по руке и отступил на несколько шагов. Из раны закапало жидкое золото. Он поднял руку к солнцу, и золото зашипело и затвердело, а потом он его стёр. Рана мгновенно закрылась.
— Я НИКОГДА НЕ СНИМУ ЭТУ МАСКУ, Я НИКОГДА НЕ СТАНУ ОДНИМ ИЗ ТВОИХ УРОДСКИХ РАБОВ. Я НИКОГДА НЕ СТАНУ КАК ОН!
Я показал назад на Грега, который уже присоединился к остальным и стоял в своём ряду поля с широко открытыми ртом и глазами.
Существо выпрямилось во весь рост и посмотрело на меня сверху, как на жука у себя в саду.
— Ты хочешь остаться или уйти?
Слова выходили у него медленно и обдуманно, будто на свете есть только эти два варианта.
— Я не понимаю.
Я почувствовал, как начинаю паниковать, ощущая на себе тяжесть этого ультиматума.
— Ты можешь остаться и жить со своей семьёй, вы все будете счастливо жить вместе под моим солнцем. Или ты можешь уйти, я отнесу тебя к реке, и течение унесёт тебя отсюда обратно в твой мир.
— Но это МОЙ мир! — выкрикнул я с вызовом.
— Нет. Он никогда им не был.
Я кипел от ярости и дрожал от страха. Он отнимал у меня семью, он отнимал наши жизни и наше будущее. Я поднял на него меч.
— Я тебе этого не позволю.
Он схватил меч прежде, чем я успел замахнуться. Осмотрел его и отбросил в сторону. Потом одним быстрым движением схватил меня за шкирку куртки и поднял. Я кричал, вырывался и сыпал ругательствами. Но в этой жаре, в полном снаряжении, я быстро выдохся. Он вынес меня с площади и из города. Я сопротивлялся всю дорогу, но он не обращал на меня внимания. Вдруг мы оказались у реки, которой я никогда раньше не видел. До сих пор уверен, что в нашем городе такой реки не было. Когда река показалась вдали, мои оскорбления и угрозы сменились мольбами.
Я умолял его пощадить мою семью, умолял сделать для них одно-единственное исключение, умолял пощадить хотя бы сестру, взять вместо неё меня. Чем ближе мы подходили, тем тише становились мои мольбы, и под конец мы стояли на краю берега.
— Прости... — рыдал я. — Я передумал... Пожалуйста, оставь меня с моей семьёй... пожалуйста...
Но это уже не имело значения: он поднял меня и бросил в реку, как рыбу, которая слишком мала, чтобы её оставлять. Вода была невозможно холодной. Я почувствовал, как течение утаскивает меня вниз и прочь, и смотрел, как солнечный свет на поверхности меркнет, пока меня уносит. Больше я никогда не был в Голдфилде.
Я очнулся милях в восьми от Эли. Меня вынесло на берег реки. Было ужасно холодно и темно, одежда промокла насквозь. Я встал, доковылял до ближайшей дороги и прошагал по ней около мили, пока не наткнулся на заправку. Продавец позвонил 911, и за мной прислали двух рейнджеров из парка. Они дали мне сухую одежду и долго меня расспрашивали. Спрашивали, откуда я, почему на мне шлем от хеллоуинского костюма, где мои родители и как с ними связаться. Они решили, что я какой-то пацан, который заигрался в лесу, и в итоге на этом и остановились, хотя я отчаянно твердил, что моя история правда. Я разбушевался, когда мне сказали, что никакого города Голдфилд нет, когда отказались признать, что он существует, и даже не стали посылать туда помощь. Они просто мне не поверили.
В конце концов меня отдали в систему опеки. Найти моих родителей или каких-нибудь родственников (о других я не знал) не смогли, не смогли даже доказать, что они вообще существовали, хотя я рассказал о них уйму всего.
Для психиатров я был настоящей задачей. Несмотря на мои срывы, рассудок у меня был в порядке. По всем тестам выходило, что я не вру и не капризничаю, но, с другой стороны, ничему из того, что я говорил, не было подтверждений. В официальном заключении написали, что у меня ПТСР и бредовое расстройство после того, как я заблудился в лесу и упал в ледяную реку.
Раз родственников не нашли, я застрял в системе опеки, пока мне не исполнилось восемнадцать. Я устроился на работу, переехал в своё жильё, продолжал ходить к психотерапевту и правда пытался жить дальше, как мог, понемногу. Мне трудно заводить и сохранять друзей и девушек. Я часто ловлю себя на том, что живу просто в другой реальности, чем остальные. Буду с вами честен: я с тех пор много раз думал о том, чтобы покончить с собой. Но каждый раз передумывал от мысли, что вместе со мной умрёт весь Голдфилд.
Эта история единственная настоящая письменная память о Голдфилде. Других я не нашёл, поэтому пока написал вот это. Очень надеюсь, что вы все никогда не забудете эту историю. Каким-то образом это существо солнца стёрло всех этих людей из истории. Оно стёрло мою семью, а может, стёрло и кого-то из вашей. Загляните в свои фотоальбомы, в родословную, в картотеку. Может, есть кто-то, кого вы забыли, кого никак не можете узнать, кто, может быть, жил и умер в Голдфилде. Попробуйте узнать его имя и, если сможете, не забывайте его. Нет у них ни могил, ни близких, которые могли бы их почтить. Они просто теперь существуют где-то ещё и в моей памяти.
Пожалуйста, напишите мне, если найдёте ещё доказательства, что они существовали. Спасибо.
Как вам история?